Булгаков. Сладострастие

Понятие удовольствия в народном сознании носит скорее негативный оттенок. За доказательствами обратимся к двум широко почитаемым современным учёным: «Надо сказать, что категория удовольствия в русской языковой картине мира в целом является аксиологически сомнительной и легко приобретает отрицательную коннотацию. При этом в данном случае принципиально то, что речь идёт не о любом удовольствии, а о незаслуженном удовольствии, выходящем за пределы того, что человеку, по мнению говорящего “положено”.» По оценкам лингвистов А. Зализняк и А. Шмелева, незаслуженное удовольствие воспринимается во многом как синоним слова разврат. Другое, уже истинно русское, слово, близкое по значению к разврату и удовольствию — сладострастие. Именно оно и является тематическим центром этой главы.
В нашей литературе, по моему мнению, сладострастие наиболее полно и отчётливо выражено в «Мастере и Маргарите». Можно сказать, роман Булгакова, поскольку это роман о дьяволе, буквально построен на сладострастии. Это касается не только и не столько перипетий сюжета (хотя, сладострастие, безусловно, главный движущий мотив большинства булгаковских персонажей), но также и читательского самоощущения при погружении в текст. Обилие благ и соблазнов, нагие тела, чудовищные богатства и чудесные события — всё, на что натыкается глаз читателя, разжигает жажду желания. Обложка этой книги всегда томится в потной ладошке, а страницы переворачиваются дрожащими пальцами.
Соответственно, для анализа суггестивных средств автора логично было избрать какой-нибудь «сладкий» фрагмент повествования. Такова, к примеру, сцена в Варьете:

«Мастер и Маргарита» (отрывок):

— Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин!
И тотчас пол сцены покрылся персидскими коврами, возникли громадные зеркала, с боков освещенные зеленоватыми трубками, а меж зеркал витрины, и в них зрители в веселом ошеломлении увидели разных цветов и фасонов парижские женские платья. Это в одних витринах, а в других появились сотни дамских шляп, и с перышками, и без перышек, и с пряжками, и без них, сотни же туфель — черных, белых, желтых, кожаных, атласных, замшевых, и с ремешками, и с камушками. Между туфель появились футляры, и в них заиграли светом блестящие грани хрустальных флаконов. Горы сумочек из антилоповой кожи, из замши, из шелка, а между ними — целые груды чеканных золотых продолговатых футлярчиков, в которых бывает губная помада.
Черт знает откуда взявшаяся рыжая девица в вечернем черном туалете, всем хорошая девица, кабы не портил ее причудливый шрам на шее, заулыбалась у витрин хозяйской улыбкой.
Фагот, сладко ухмыляясь, объявил, что фирма совершенно бесплатно производит обмен старых дамских платьев и обуви на парижские модели и парижскую же обувь. То же самое он добавил относительно сумочек, духов и прочего.
Кот начал шаркать задней лапой, передней и в то же время выделывая какие-то жесты, свойственные швейцарам, открывающим дверь.
Девица хоть и с хрипотцой, но сладко запела, картавя, что-то малопонятное, но, судя по женским лицам в партере, очень соблазнительное:
— Герлэн, шанель номер пять, мицуко, нарсис нуар, вечерние платья, платья коктейль...
Фагот извивался, кот кланялся, девица открывала стеклянные витрины.
— Прошу! — орал Фагот, — без всякого стеснения и церемоний!
Публика волновалась, но идти на сцену пока никто не решался. Но наконец какая-то брюнетка вышла из десятого ряда партера и, улыбаясь так, что ей, мол, решительно все равно и в общем наплевать, прошла и по боковому трапу поднялась на сцену.
— Браво! — вскричал Фагот, — приветствую первую посетительницу! Бегемот, кресло! Начнем с обуви, мадам.
Брюнетка села в кресло, и Фагот тотчас вывалил на ковер перед нею целую груду туфель.
Брюнетка сняла свою правую туфлю, примерила сиреневую, потопала в ковер, осмотрела каблук.
— А они не будут жать? — задумчиво спросила она.
На это Фагот обиженно воскликнул:
— Что вы, что вы! — и кот от обиды мяукнул.
— Я беру эту пару, мосье, — сказала брюнетка с достоинством, надевая и вторую туфлю.
Старые туфли брюнетки были выброшены за занавеску, и туда же проследовала и сама она в сопровождении рыжей девицы и Фагота, несшего на плечиках несколько модельных платьев. Кот суетился, помогал и для пущей важности повесил себе на шею сантиметр.
Через минуту из-за занавески вышла брюнетка в таком платье, что по всему партеру прокатился вздох. Храбрая женщина, до удивительности похорошевшая, остановилась у зеркала, повела обнаженными плечами, потрогала волосы на затылке и изогнулась, стараясь заглянуть себе за спину.
— Фирма просит вас принять это на память, — сказал Фагот и подал брюнетке открытый футляр с флаконом.
— Мерси, — надменно ответила брюнетка и пошла по трапу в партер. Пока она шла, зрители вскакивали, прикасались к футляру.
И вот тут прорвало начисто, и со всех сторон на сцену пошли женщины. В общем возбужденном говоре, смешках и вздохах послышался мужской голос: «Я не позволю тебе!» — и женский: «Деспот и мещанин, не ломайте мне руку!» Женщины исчезали за занавеской, оставляли там свои платья и выходили в новых. На табуретках с золочеными ножками сидел целый ряд дам, энергично топая в ковер заново обутыми ногами. Фагот становился на колени, орудовал роговой надевалкой, кот, изнемогая под грудами сумочек и туфель, таскался от витрины к табуретам и обратно, девица с изуродованной шеей то появлялась, то исчезала и дошла до того, что уж полностью стала тарахтеть по-французски, и удивительно было то, что ее с полуслова понимали все женщины, даже те из них, что не знали ни одного французского слова.

Конечно же, основные, связанные со сладострастием эмоции пробуждаются у читателя в первую очередь содержанием текста, то есть смысловой канвой, нежели формой.

Замечания по содержанию

Как содержательно дано сладострастие в тексте?
При внимательном чтении приведённого выше отрывка обращает на себя внимание, так сказать, волшебная вседозволенность. То есть в саму ситуацию вставлен невидимый призыв: «Переступи ограничения! Ментальные, фактические, этические, юридические какие угодно — я позволяю!» Это именно разрешение — вот в чём соль. Как будто власть, чтобы это сделать, зрители уже получили от кого-нибудь ранее и теперь нужен знак, что-де можно...
Такова, например, роль коротких отрывистых восклицаний в стиле подбадривания: «Браво!» «Прошу!» «Что вы!» Они с одной стороны выступают средством межфразовой связи, а с другой — создают ощущение ажиотажа, необходимый эмоциональный накал, знакомый всякому «квалифицированному потребителю». Это и есть ощущение общего сладострастия. Полунасмешливый тон, с которым, — как предполагается замыслом, — должны выкрикиваться эти реплики, позволяет задействовать широкое многообразие лексических средств. Наверное, оттого в тексте Булгакова столь широкая гамма из глаголов и прилагательных, и ровно отсюда же выводится художественная необходимость смешения различных разговорных стилей, а также использование разноязычия. Сюда же следует отнести множественные скачки в перемене объектов внимания. Мы видим, как внимание автора скачет с сумочек на туфли, с одного героя на другого и сразу на третьего, ни на ком и на чём подолгу не останавливаясь.
Другим смысловым выразительным средством, ввергающим читателя в сладострастие, нужно считать крайне удачную композицию эпизода, когда абсолютная фантастичность, как в облике, так и в деяниях адовых сил нивелируется ситуацией вполне жизнеподобного сценического представления (т. н. сеанса чёрной магии). Граница между допустимым и невозможным затирается, исчезает — так что не только персонажи, но и сам читатель, верит происходящему и начинает испытывать желание присутствовать в зрительном зале. И вообще, если предполагается отразить в тексте какой-то большой массовый соблазн, то навряд ли можно представить себе лучший объект воздействия, чем женщины...
Что касается фактуры, то для создания сладострастного ощущения Булгаков использует меткие описания с кружением блёсток, сверкающими деталями там и сям, ёмким красочным описанием свойств и качеств объектов.

Замечания по форме

На уровне абзаца:
Я уже затронул выше нагнетаемое ощущение ажиотажа. На уровне абзаца выражен этот сладострастный ажиотаж самим способом письма — полилогом. Известно, что полилог всегда реализует экспрессивную, эмотиопередающую функцию языка, поскольку возникнуть он может только в толпе. Толпа же подобна дрессированному животному, она питается лозунгами и инстинктами. И не может долго существовать без направляющей длани. Ситуация полилога при общем ажиотаже автоматически убивает возможность рефлексии, здравого рассуждения. А это тоже одно из важнейших условий возникновения сладострастия.
Также уже было отмечено, что реплики-восклицания используются как средство межфразовой связи. Но помимо них у Булгакова появляются и столь малоиспользуемые в художественной прозе начала 20 века способы связи как временные и изъяснительные союзы, а также существительные с предметным значением, без замен их личными или притяжательными местоимениями (они как часть речи почти полностью вымараны из текста). В целом же связность и цельность текста довольно высока.

На уровне предложения:
Абсолютное большинство предложений начинается с существительного, много реже — с союза. Синтаксис однообразен. Для приведения читателя в состояние эйфории используется многосоюзие и «вещизм»: «Это в одних витринах, а в других появились сотни дамских шляп, и с перышками, и без перышек, и с пряжками, и без них, сотни же туфель — черных, белых, желтых, кожаных, атласных, замшевых, и с ремешками, и с камушками.»

На уровне слова:
Чужеземная (в данном случае французская) речь — один из залогов чувственной экзальтации Во-первых, это опять же композиционно работает на чудесную отмену всех видимых ограничений, а во-вторых, Франция уже лет триста как ассоциируется в народном сознании со сладострастием... Продолжая тему разноязычия, хочется указать ещё на наличие просторечных слов «таперича», «надоедала», «надевалка». Совмещение на небольшом отрезке текста французских фраз, языка русского и пошлой бульварщины прокидывает тоненький мостик в психике персонажей (а с ними и в психике читателя), якобы делая и их тоже достойными неких высоких сфер («Деспот и мещанин, не ломайте мне руку!»). Это просто необходимо для текста, главным суггестивным зарядом в котором заложено — разбередить читательское «хочу!»