Мамлеев. Бытие

Друг и соратник Мамлеева Александр Дугин в книге «Постфилософия», анализируя роль категории бытия в истории мировой философии, указывает на принципиальную разницу и даже антагонизм двух, казалось бы, практически синонимичных слов. Это понятия «реальность» и «бытие». Бытие по мысли Александра Гельевича сакрально, оно принадлежит парадигме премодерна и являет собой предмет и метод истинного философского разума. Реальность же является псевдоаналоговым понятием, внедрённым парадигмой модерна. Реальность десакрализована и познаётся рассудком, а не разумом. В одном месте, автор и вовсе прямо заявляет, что понятие реальности тождественно понятию ничто. Наша страна, хотя и приняла модерн (заплатив миллионами жизней) но не до конца, а потому бытие до сих пор входит в круг специфических, конституирующих русскую ментальность понятий. Какие эмоции ему сопутствуют?
Факт подмены бытия реальностью ослабил народное сознание, но не изменил его. Будучи проявленным, понятие бытия вызывает у русского человека чувство ужаса и экстаза. И всякий, кому приходилось брать в руки Мамлеева, знаком с двумя этими, казалось бы, совершенно несовместимыми эмоциями. Мамлеев описывает населённый простыми людьми мир обыденности, в который то и дело прорывается потустороннее. 
По сути, в его текстах настоятельно всплывает одна и та же мысль, как раз та мысль, которой люди, погружённые в суету, старательно избегают, — мысль о тайне всего сущего. Вызванная к жизни, эта мысль считывается как инобытие. Моментальное погружение в саму суть экзистенции, как переход в другой неузнанный мир. Это, безусловно, способно вызвать в человеке неподдельный сущностный ужас.
Любят ли русские ужас? До крика! Это одна из главных черт нашего национального характера. Не за жаждой ли ужаса роняет в горло 100 грамм очередной crazy russian man. И жизнь полнее! С ужасом иной раз выходишь на улицу в — 35. А приятно! Не ради ли столкновения с ужасом несутся по кособоким дорогам безголовые лихачи на шестёрках? Бодрит! 
Мамлеев умел схватывать в тексте только русский ужас. Именно ужас перед страшной бессмыслицей большевизма заставил его эмигрировать в США, и именно тоска по родному ужасу вернула его обратно спустя 10 лет. Никакого другого ужаса, несмотря на свои философические увлечения, он не знал, а если знал, то никогда не сумел бы никого напугать им. Для рассмотрения ниже представлен фрагмент, наверное, самого пугающего мамлеевского романа — «Шатуны»:

«Шатуны» (отрывок):

— Переспать с тобой, Лида, хочу, — громко сказал Федор.
Полумертвенькое лицо Лидоньки вдруг кокетливо повернулось на подушке.
Не сводя с нее дикого, пристального взгляда, Федор, осторожно, почти скованно, стал снимать штаны...
Когда он лег и его глаза, на мгновенье потерявшие Лидоньку, опять приблизились к ее лику, он увидел на ее пылающем, полуживом личике выражение судорожного, хихикающего блаженства; ее лицо сморщилось в гадючной истоме и спряталось на груди Федора, словно стыдясь неизвестно чего.
Федор же думал только об одном: о смерти. Идея так неожиданно охватившая его в подполье была овладеть женщиной в момент ее гибели. Ему казалось, что в это мгновение очищенная душа оголится и он сцепится не с полутрупом, а с самой выходящей, бьющейся душой, и как бы ухватит этот вечно скрывающийся от него грозный призрак. Тот призрак, который всегда ускользал от него, скрываясь по ту сторону жизни, когда он, прежде, просто убивал свои жертвы.
Лидинька между тем начала хохотать; ее лицо раздулось от противоестественного хохота, который заглушался как в подушке огромным телом Федора.
Она хохотала, ибо что-то сдвинулось в ее уме и наслаждение стало присутствовать среди воя чертей и смерти.
Федор между тем искал Лидину гибель; внутреннее он чувствовал, что она близка; он задыхался в неистовом ознобе, нащупывая ее как крот; глядел в истлевающее лицо Лидиньки и держался, чтоб кончить в тот момент, когда она умрет, на грань между смертью и жизнью.
Лидинька ничего не понимала; ее трясло от прыгающей бессмыслицы...
— Ретив, ретив, Фединька... Полетим, полетим с тобою... Из трубы, — пискнула она.
Вдруг что-то рухнуло в ее груди и она разом осознала, что умирает. Она замерла, глаза ее застыли в безмолвном вопросе пред пустотой.
Теперь уже только слабая тень сексуальной помоечности мелькала в них.
Федор понял, что конец близок; чуть откинув голову, неподвижно глядя ей в глаза, он стал мертвенно душить ее тело, давить на сердце — чтоб ускорить приход желанного мига. «Помочь ей надо, помочь», — бормотал он про себя.
— Заласкал... Навек, — слабо метнулось на дне ума Лидиньки.
И вдруг все исчезло, кроме одного остановившегося, жуткого вопроса в ее глазах: «Что со мной?.. Что будет?» Федор сделал усилие, точно пытаясь выдавить наружу этот вопрос, этот последний остаток идеи.
И увидел, как ее глаза вдруг закатились и Лидинька, дернувшись, издала смрадный хрип, который дошел до ее нежных, точно усеянных невидимыми цветами губ.
В этот миг Федор кончил...

Не вызывает ни капли сомнения тот факт, что переживания, которые будит лидер московского мистического подполья, философ Юрий Мамлеев в читателях посредством своих творений, создаются в первую очередь за счёт содержательной, идейной компоненты. Что наталкивает на такой вывод?

Замечания по содержанию

Столкновение с подлинным бытием согласно экзистенциальной философии возможно только в критических ситуациях, которые настолько трудны для нас, что откладывают отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Только такие ситуации и способны по-настоящему вырвать человека из порочного круга повседневности; напомнить о высшем предназначении. Как раз их-то Мамлеев и описывает. Главный герой Фёдор Соннов и его безумное окружение только тем и заняты в каждой главе — они ищут пороговых состояний. Вот и в избранном куске текста Фёдор вожделеет узреть душу Лидиньки в момент умерщвления и физиологически слиться с ней в любовном экстазе (чисто фонетически интересна в этой связи созвучность глагола «душить» и существительного «душа»). Реализуемая задача по определению абсурдна, но это в полном смысле слова пороговое состояние для обоих. Иначе говоря, подлинное бытие, которое одновременно кошмарно и сладостно. Потому-то Фёдор и оргазмирует на грань междумирья. Потому-то Лидинька не оказывает никакого сопротивленья душителю. Любовь и смерть, сильнейший экстаз и глубиннейший ужас, псевдозачатие и псевдоубийство, тело и дух, бытие земное и вечное — всё это и есть «порог» в полном смысле слова, настоящее обнажение бытия. То есть, в первую очередь бытие передано самой драматической ситуацией.
Во-вторых, как повелось, надо обратить внимание на отношение фокального персонажа к происходящему. Исходя из того, что сознание душителя в сцене целиком фокусируется на жертве, мы вправе считать её реакции продуктом восприятия самого Фёдора, а соответственно и те характеристики, что даются Мамлеевым Лидиньке можно счесть его отношением. Тогда наиболее ценны для нас в плане передачи понятия «бытие» финальные вопросы, считываемые с полумёртвого лица Лидиньки: «Что со мной?.. Что будет?»
Завораживает здесь то, что никто секунды сомневаются в существовании потустороннего мира. Всё в тексте, так или иначе, сообщает, что бытие гораздо шире наблюдаемого мира, бытие объемлет мир не одним человеческим восприятием, но и другим ещё гораздо более сложным и широким Сознанием, представление о котором только и может быть дано нам в намёках и недомолвках (должно быть, где-нибудь на дне читательского ума это коррелирует с перспективой Соннов-Мамлеев-Я).

Замечания по форме

Какие особенности в способе изложения имеются в тексте Мамлеева? 
На уровне абзаца:
В учебнике Льежского университета «Общая риторика» от 1986 года для выявления языковой самобытности текста предлагается примерно такой подход: надо отобразить некую «нулевую» манеру письма, где содержание строго равно форме и весь смысл считывается только одним единственно возможным способом. Например: «Сократ — человек. Люди смертны. Следовательно, Сократ смертен». Это совершенное в своей однозначности высказывание возьмём за точку отсчёта, за норму. Затем сопоставим анализируемый отрывок с этой нормой, внимательно вычленяя всё, что отклоняется от неё в ту иль другую сторону: отклонения могут быть как смысловые, так и формальные, стилистические.
В результате увидим, что у Мамлеева, например, высок процент использования составных предикатов (стал снимать, начала хохотать и т. д.). «Выраженность составных предикатов коррелирует с синтаксической сложностью» А это само по себе даёт повод для проведения небольшого текстологического анализа, принятого психолингвистикой, именуемого ещё коэффициентом Трейгера. КТ рассчитывает количество глаголов по отношению к прилагательным. Впрочем, чистых прилагательных в отрывке настолько мало, что даже и без вычислений ясно — коэффициент сильно завышен. Что это значит, нам сообщит прямая цитата из труда Самохвалова «Психиатрия»: 
«Поскольку прилагательные возникли на более позднем периоде становления речи, их снижение (и как следствие — увеличение коэффициента) отражает элементы регресса речи, эмоциональную нестабильность, напряженную когнитивную деятельность. Кроме того, низкий уровень прилагательных подчеркивает наклонность к алекситимии (затруднений в словесном описании своего состояния)...»
В сказанном нам важна эмоциональная нестабильность и напряжённая когнитивная деятельность — это ль не косвенная улика в пользу порогового состояния? В дополнение можно сказать, что бытие представляет собой базовую потребность на инстинктивном уровне. Это первейшая из ценностей всех живых существ. Соответственно, ситуация, когда бытие ставится под угрозу, не может не сопровождаться нарастанием беспокойства и ускорением работы мозга с одновременным угасанием возможности здраво мыслить и изъясняться. 
Кроме того, если бытие предполагает в первую очередь факт наличия, а не действия, тогда при расширении роли категории бытия в прозе двигаться нужно не только в сторону сокращения числа прилагательных, но ещё и уменьшения семантической роли глаголов. То есть текст от развёртывания повествования должен постепенно переходить на уровень корневого или этимологического углубления внутрь одного какого-то понятия и конечно этим понятием должно быть само бытие. Так сказать, путешествие к начальному корню «бытия».
Ещё одной немаловажной особенностью мамлеевской прозы следует считать её обще-модальный характер. Поскольку в качестве основной интриги в «Шатунах» заложена глубочайшая метафизическая проблематика, постольку, какой бы кусок текста мы не избрали для рассмотрения, в нём так или иначе будет присутствовать установка на алетичность. Любой процесс философствования, предполагающий оперирование самыми общими понятиями, уже изначально попадает в предустановленные модальные рамки, поскольку развивается в логике возможно/невозможно/необходимо.
Косвенное подтверждение этому видится в том факте, что на 250 страницах такие конструкции и слова как «может быть», «возможно» и «невозможно» задействуются гораздо чаще иных вводных слов и конструкций (а их традиционно принято соотносить с модальностями). И это закономерно, ведь метафизические вопросы нерешаемы в принципе, можно лишь гадать, что да как, но знать точно нельзя. 

На уровне предложения:
Какими формальными средствами обеспечен ужас перед бытием на уровне предложения?
Пожалуй, можно отметить характерное сцепление в одном предложении зримых, чувственно воспринимаемых понятий с совершенно абстрактными. Так строится буквально весь текст «Шатунов», этот приём можно видеть едва ли не в каждой взятой наугад фразе. Любая цепочка слов у Мамлеева схватывает суть происходящего лишь приблизительно, как будто предлагая читателю достраивать смыслы:
«Лидинька ничего не понимала; ее трясло от прыгающей бессмыслицы...
— Ретив, ретив, Фединька... Полетим, полетим с тобою... Из трубы, — пискнула она.
Вдруг что-то рухнуло в ее груди и она разом осознала, что умирает. Она замерла, глаза ее застыли в безмолвном вопросе пред пустотой.
Теперь уже только слабая тень сексуальной помоечности мелькала в них...»
Вообще, это основной признак метафизического реализма; сама соль его. Если реалисты ставили своей целью дать фотоснимок реальности, то целью Мамлеева и компании стало схватывание естественного и сверхъестественного в нерасчленимом единстве, где второе подчас важнее, чем первое. Собственно, всеохватное понятие бытия и не может быть выражено каким-то иным способом. 

На уровне слова:
В манере Мамлеева почти всё работает для того, чтобы вызывать у читателя глубинный страх. Причём с мерзостями разложения близко соседствует какая-то малопонятная липкая приторность. В данном случае это необходимое условие настоящего метафизического ужаса. Проявляется оно и на стилистическом уровне — когда повествователь, следуя за Достоевским, придаёт словам уменьшительно-ласкательные формы (Лидинька, личике) или задействует лексику с буквами -ч и сочетаниями типа -чн (хочу, гадючной, помоечности, помочь, кончил). В риторике такая фигура речи называется гомеотелевтоном. Она вызывает к жизни ассоциации с чем-то щипящим, мерзким, опасным — со змеёй. Змея символ познания и греха, один из распространённых образов дьявола.