Сологуб. Мелочность

Какой бы культуре не принадлежал человек, среди большого многообразия его душевных недостатков могут быть и такие, проявляя которые, он всюду рискует вызвать на себя гнев окружающих. К примеру, вероломство и конфликтность воспримут в штыки и немцы и египтяне и древние шумеры и даже, вероятно, пигмеи Океании. Просто потому что эти качества противоречат правилам нормального человеческого общения. Но бывает и так, что некоторые особенности менталитета получают негативную оценку именно ввиду культурного своеобразия этноса. До последнего времени у русских такой особенностью считалась, например, мелочность. Издревле мелочный человек на Руси подвергался всеобщему порицанию и никакие другие огрехи в его поведении так не озлобляли против него соплеменников, как малодушие. Русский человек мог быть разбойником, вором, душегубцем, кем угодно, но если он жил широко, его не презирали так, как презирали мелочного.
Не удивительно, что одна из самых ранних для нашей литературы попыток поставить в центр истории антигероя, связывается с изображением невероятной скупости внутреннего мира. Таков протагонист единственной по-настоящему декадентской в дореволюционной России книги — романа Ф. Сологуба «Мелкий бес», где в учителе Передонове воплощён образ человека, вся духовная жизнь которого сведена к ожиданию новой служебной должности.
Определять мелочность лучше всего противопоставляя её полярному по значению слову. Это великодушие. Как уже было отмечено ранее, главный выразитель великодушия в нашей литературе — Андрей Платонов. Платонов как автор во многом антипод Фёдора Сологуба. Основания к этому находятся даже в биографиях. Платонов — сын изобретателя и сам инженер, старший ребенок в семье, любовь и опора для многочисленных сиблингов. Своей судьбой и творчеством он прославляет новаторство, самодеятельность, сердечность. Сологуб — с детства подвергавшийся насилию сын крепостной кухарки, ставший позже инспектором училищ, очень обидчивый человек, апологет телесных наказаний, и очень крупный поэт. Сологуб пишет о России конца 19 века, его текст насквозь пропитан атмосферой апатии и упадка. Его герои одиноки, подавлены, погружены в фантазии, они страшатся жизни, мира, людей. Платонов пишет об обновлённой молодой России, о революции, которую он принял как величайшее откровение, как царство правды, как наступившее будущее. Он воспевает её, несмотря ни на что. Его герои влюблены в жизнь, влюблены в ближних и готовы жертвовать собой ради них. Сологуб же всегда прославлял смерть. Многие критики говорили о нём, что он по сути писатель не русский, западный. И мы видим, что вся система взглядов, проповедуемая Передоновым в «Мелком бесе», чужда русскому сознанию...

«Мелкий бес» (отрывок):

— Ну, видел? — спросил Рутилов. — Которую же тебе?
Передонов погрузился в размышление. Конечно, сообразил он, наконец, надо выбирать самую молоденькую, Что же ему на перестарке жениться!
— Веди Валерию, — решительно сказал он.
Рутилов отправился домой, а Передонов опять вошел во двор.
Людмила выглядывала тайком в окно, стараясь услышать, что говорят, но ничего не услышала. Вот прозвучали шаги по мосткам на дворе. Сестры притихли и сидели взволнованные и смущенные. Вошел Рутилов и объявил:
— Валерию выбрал. Ждет, — стоит у ворот.
Сестры зашумели, засмеялись. Валерия слегка побледнела.
— Вот, вот, — повторяла она, — очень я хочу, очень мне надо.
Ее руки дрожали. Ее стали наряжать, — все три сестры хлопотали около нее. Она, как всегда, жеманилась и медлила. Сестры ее торопили. Рутилов неустанно болтал, радостно и возбужденно. Ему нравилось, что все это дело он так ловко устроил.
— А извозчиков ты приготовил? — озабоченно спросила Дарья.
Рутилов отвечал с досадою:
— Да разве можно? Весь город сбежался бы. Варвара бы его за волосы оттащила к себе.
— Так как же мы?
— А так, до площади дойдем попарно, а там и наймем. Очень просто. Сперва ты с невестой да Лариса с женихом, — да и то не сразу, а то еще увидит кто в городе. А я с Людмилой за Фаластовым заеду, они вдвоем поедут, а я еще Володина прихвачу.
Передонов, оставшись один, погрузился в сладкие мечтания. Ему грезилась Валерия в обаянии брачной ночи, раздетая, стыдливая, но веселая. Вся тоненькая, субтильная.
Мечтал, а сам таскал из кармана завалявшиеся там карамельки и сосал их.
Потом пришло ему на память, что Валерия — кокетка. Ведь она, подумал он, потребует нарядов, обстановки. Уж тогда, пожалуй, деньги придется не откладывать каждый месяц, а и прикопленное растрачивать. А жена-то станет привередничать, а за кухней, пожалуй, и недоглядит. А еще на кухне подсыплют ему яду, — Варя со злости подкупит кухарку. Да и вообще, — думал Передонов, — уж слишком тонкая штучка — Валерия. К такой не знаешь, как и подступиться. Как ее обругаешь? Как ее толканешь? Как на нее плюнешь? Изойдет слезами, осрамит на весь город. Нет, страшно с нею связываться. Вот Людмила, так та проще. Не взять ли ее?
Передонов подошел к окну и стукнул палкою в раму. Через полминуты Рутилов высунулся из окна.
— Чего тебе? — спросил он с беспокойством.
— Передумал, — буркнул Передонов.
— Ну! — испуганно крикнул Рутилов.
— Веди Людмилу, — сказал Передонов.
Рутилов отошел от окна.
— Чёрт очкастый, — проворчал он и пошел к сестрам.
Валерия обрадовалась.
— Твое счастье, Людмила, — весело сказала она.
Людмила принялась хохотать, — упала в кресло, откинулась на спинку и хохотала, хохотала.
— Что ему сказать-то? — спрашивал Рутилов, — согласна, что ли?
Людмила от смеха не могла сказать ни слова и только махала руками.
— Да согласна, конечно, — сказала за нее Дарья. — Скажи ему скорее, а то еще уйдет сдуру, не дождется.
Рутилов вышел в гостиную и сказал шепотом в окно:
— Погоди, сейчас будет готова.
— Да живее, — сердито сказал Передонов, — что там копаются!
Людмилу проворно наряжали. Минут через пять она была уже совсем готова.
Передонов думал о ней. Она веселая, сдобная. Только уж очень любит хохотать. Засмеет, пожалуй. Страшно. Дарья, хоть и бойкая, а все же посолиднее и потише. А тоже красивая. Лучше взять ее. Он опять стукнул в окно.
— Стучит опять, — сказала Лариса, — уж не за тобой ли, Дарья?
— Вот чёрт-то! — выругался Рутилов и побежал к окну.
— Чего еще? — сердитым шепотом спросил он, — опять передумал, что ли?
— Веди Дарью, — отвечал Передонов.
— Ну, подожди, — свирепо прошептал Рутилов.
Передонов стоял и думал о Дарье, — и опять недолгое любование ею в воображении сменилось страхом. Уж очень она быстрая и дерзкая. Затормошит. Да и чего тут стоять и ждать? — подумал он, — еще простудишься. Во рву на улице, в траве под забором, может быть, кто-нибудь прячется, вдруг выскочит и укокошит. И тоскливо стало Передонову. Ведь они бесприданницы, думал он. Протекции у них в учебном ведомстве нет. Варвара нажалуется княгине. А на Передонова и так директор зубы точит.
Досадно стало Передонову на самого себя. С чего он тут путается с Рутиловым? Словно Рутилов очаровал его. Да, может быть, и в самом деле очаровал его. Надо поскорее зачураться.
Передонов закружился на месте, плевал во все стороны и бормотал:
— Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки. Чур меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур.
На лице его изображалось строгое внимание, как при совершении важного обряда. И после этого необходимого действия он почувствовал себя в безопасности от Рутиловского наваждения. Решительно застучал он палкою в окно, сердито бормоча:
— Донести бы, — заманивают. Нет, не хочу сегодня жениться, — объявил он высунувшемуся к нему Рутилову.
— Да что ты, Ардальон Борисыч, ведь уже все готово, — пытался убеждать Рутилов.
— Не хочу, — решительно сказал Передонов, — пойдем ко мне в карты играть.
— Вот чёрт-то! — выругался Рутилов. — Не хочет венчаться, струсил, — объявил он сестрам. — Но я еще уломаю дурака. Зовет к себе в карты играть.
Сестры закричали все разом, браня Передонова.
— И ты пойдешь к этому прохвосту? — с досадою спросила Валерия.
— Ну да, пойду, и возьму с него штраф. И он еще от нас не уйдет, — говорил Рутилов, стараясь сохранить уверенный тон, но чувствуя себя очень неловко.
Досада на Передонова быстро заменилась у девиц смехом. Рутилов ушел. Сестры побежали к окнам.
— Ардальон Борисыч! — крикнула Дарья, — что ж вы такой нерешительный? Так нельзя.
— Кисляй Кисляевич! — с хохотом крикнула Людмила.
Передонову стало досадно. По его мнению, сестры должны бы плакать от печали, что он их отверг. «Притворяются!» — подумал он, молча уходя со двора. Девицы перебежали к окнам на улицу и кричали вслед Передонову насмешливые слова, пока он не скрылся в темноте.

У Сологуба содержанию следует отдать первое место. Форма — лишь вспоможение идейному, смысловому рисунку.

Замечания по содержанию

Как содержательно в тексте передано малодушие и какие эмоции оно вызывает у читателя?
Передонов — поскольку именно его глазами мы смотрим на вещи — никак не может определиться с выбором, потому что находится в круге нелепейших предрассудков и установок. Все его действия продиктованы боязнью совершения ошибки. Причём он не замечает глупости и абсурдности ситуации, у него отнюдь не игровое восприятие происходящего, в отличие от других героев. Читатель же, видя патологическую нищету духа, ту непроницаемую пелену из пустых опасений, что с головой укрывает Передонова, а главное — его тупое выгодничество в каждом вопросе, проникается омерзением, пренебрежительно усмехается. Малодушие смешно и омерзительно.
Частенько малодушие путают с определённостью. Дескать, мелочный человек — это на самом деле принципиальный человек, который попросту сущностно ориентирован на быт, так что большого порока в этом нет. Сологубу удаётся избежать подобных прочтений за счёт абсолютного релятивизма Передонова. У него попросту отсутствуют всякие ценности и убеждения. Он как слепой — направляется случайным стечением самых разных обстоятельств.
Интересен в этой связи ритуал Передонова, когда он защищается от возможных ловушек врагов. Он ведь всех принимает за обидчиков, оценивает их по себе. Поскольку герой с одной стороны не считывает ситуацию как игровую, а с другой — не в состоянии прямо рассказать окружающим о своих страхах, (страшась, что ими тут же воспользуются) он зовёт в помощь заговоры и заклинанья: «— Чур-чурашки, чурки-болвашки, буки-букашки, веди-таракашки. Чур меня. Чур меня. Чур, чур, чур. Чур-перечур-расчур...»
Всего интереснее то, что это ему помогает... Почему? Произнося такие заговоры от наваждений, Передонов как бы отщипывает себя от ситуации, отгораживается, с каждым разом выделяет для себя ещё более скромный надел внутри себя же, не устанавливая отношения борьбы с тем, отчего отделился. А без борьбы жизни не бывает. В результате душа суживается и скукоживается до ничтожных размеров. Передонов и есть ничтожество. Ему и должность инспектора-то нужна лишь как броня, ещё один способ защиты от своих страхов. В этом главное отличие мелочного Передонова от великодушных героев Платонова — те были едины в принятии жизни, меняли её под себя, а если не получалось безропотно принимали то, что есть и рады были жертвовать собой во имя будущего. Это люди воплощённой свободы. Передонов не принимает жизнь в полноте, а отгораживается от неё, утесняя себя всё более и более, выдумывая скудный мирок на краю общей жизни — должность инспектора, которая, как ему хочется верить, даст ему столько власти, сколько нужно, чтобы снялась необходимость борьбы. Из этих переживаний и рождается в финале его безумие.

Замечания по форме

На уровне абзаца:
Первое впечатление характеризуется общей суматошностью излагаемого. Помимо скачков мысли и вполне хаотического переноса внимания с одного на другое — что тоже хорошо передаёт тревожность героя — основную эмоцию презрения, вызываемую при созерцании человеческого малодушия, мы извлекаем из строя абзацев. Абзац в «Мелком бесе» обычно формируется в три «кирпичика»: 1.) короткий, чаще всего повествовательный штришок от имени самого Сологуба; 2.) внутренние переживания Передонова, отображённые в формате косвенной речи; 3.) и конечно же взбалмошные почти опереточные диалоги.
Так вот, следующим по значимости фактором после сюжетной канвы, формирующим презрительное отношение к герою будет контраст между болезненностью переживаний, роящихся на сердце Передонова, и относительной адекватностью того, что он выражает вслух. Своими же коротенькими штришками Сологуб словно бы подводит черту, давая итог и оценку тому, что сказано.
За примером можно обратиться к любому куску текста, например к этому:
«Передонов стоял и думал о Дарье, — и опять недолгое любование ею в воображении сменилось страхом. Уж очень она быстрая и дерзкая. Затормошит. Да и чего тут стоять и ждать? — подумал он, — еще простудишься. Во рву на улице, в траве под забором, может быть, кто-нибудь прячется, вдруг выскочит и укокошит. И тоскливо стало Передонову.»
В схожей манере выдержан весь текст «Мелкого беса».
Попытка гипертрофировать указанные хитрости на уровне абзаца необходимо приведёт к усилению роли связывания текста через слова с предметным — то есть мелочным — значением (имена собств. и нариц.), а также их функционально-синтаксические эквиваленты (притяж. местоимений). Связность и цельность в абзацах, еле-еле осуществлявшаяся Сологубом через предлоги, теперь вообще может быть сведена исключительно к изобразительной, смысловой составляющей. На практике это означает уменьшение и без того небольшого количества наречий и вводных слов в тексте.

На уровне предложения:
Самый ритм изложения выстроен таким образом, чтобы ввергнуть читателя в состояние недоумения или даже лёгкого шока от происходящего. На формальном уровне этот эффект достигается путём постановки грамматической основы в начало фразы, так что в большинстве случаев предложения у Сологуба начинаются с подлежащего. Согласитесь, есть определённая разница в восприятии двух идентичных по смыслу высказываний, если они написаны разно. Сравним: «Передонов подошел к окну и стукнул палкою в раму.» и «Подойдя к окну, Передонов стукнул палкою в раму» Нетрудно заметить, что второй вариант сообщает сердцу некоторую вальяжность и неторопливость. Если же большинство фраз строится по первому образцу, то весь текст приобретает оттенок чего-то нервозного, порывистого.
Синтаксис в тексте не отягощён — Сологуб избегает громоздких конструкций. Хотя слог у него очень прост, в то же время он достаточно музыкален. В диалогах полно восклицательных и вопросительных предложений, причём все реплики чрезвычайно коротки, отрывисты.
Для усовершенствования выявленных приёмов, виду непроходимой паранойи Передонова, не лишним будет чаще применять высказывания с деонтической модальностью, в логике должно/запрещено/разрешено. Подразумевается не то, что герой будет понимать мир в этой логике, но сама языковая личность, тот от чьего имени пишется текст, будет видеть мир в таких категориях, если мы хотим убедительно выразить «мелочное» мышление. Впрочем, и тем немногочисленным штришкам, когда повествователь от своего имени как бы подводит черту сказанному, тоже необходимо придать директивную направленность.

На уровне слова:
Отдавая должное тяге автора к мелодике и даже определённой поэтичности, следовало бы поработать с морфологией слова, переводом центральных понятий в уменьшительные формы через добавление соответствующих суффиксов и приставок. Скупость, узость, зацикленность — вот киты, на которых покоится мышление малодушного человека.