Лимонов. Исповедальность

Никакое другое слово не приладить к фигуре Эдички. Только эгоцентризм. Зачастую, лишь благодаря эгоцентрической манере письма у читателя и пробуждается интерес к книгам Лимонова. Что же должен родить эгоцентрик, если он вдруг засел за писательский стол? Он, конечно же, создаёт исповедь. 
Вообще это интересно. Тут действует какая-то зыбкая механика. Текст может быть сработан полуграмотным идиотом и начисто лишён интриги, но если рассказчик описывал самого себя, был откровенен и шёл в этой честности до конца, пока создавал рукопись, чтение захватывает. 
Лимонов — не идиот. Он умеет быть откровенным и умеет, где нужно, иногда слукавить с читателем. Но главным определяющим словом для его творческого метода всё же остаётся эгоцентризм, обращённость к себе и на себя. В чём- в чём, а уж в этом-то он способен дойти до предела. Он, в отличие от Куприна, — полный и настоящий истерик. Истерика в сути та же самая исповедь, только пошло выставленная напоказ. На Руси не любят позёров, но всегда обожали исповедальность. Рвануть на груди рубаху в приступе злобы или веселья, а затем излиться проклятиями или песней — как же это по-русски! Герои Достоевского, надрываясь, переходят от лжи к откровениям, толстовские персонажи неустанно устраивают суды сами над собой, Розанов прилюдно обнажается в «Опавших листьях», Агеев, Гаршин... Список можно продолжить десятком известных фамилий. 
Лучше всего эстетически-выверенные исповеди Лимонова организованы в маленькой его повести «Дневник неудачника». Се сборник маленьких главок с отпечатками эмоциональной жизни на разных отрезках бытия. Обратимся к «Дневнику...» за примером:

«Великое открытие» (отрывок)

Я люблю безумие. Вся моя жизнь тому примером служит. Я культивирую не логику, а наслаждения. Мои болезненные ощущения доставляют мне удовольствие.
А когда мне нужно помучить другого человека, я выхожу ночью и ищу жертву.
Несколько раз я уже кое-что попробовал и был счастлив.
Сегодня я нашел доллар на улице. Потом я купил себе тюльпаны.
Позавчера я ударил свою жену ножом. Впрочем, она отделалась испугом.
С этой женщиной у меня таинственная связь. На первый взгляд у нас с ней простые отношения — она ушла от меня год назад. Но что может знать толпа обо мне и о ней?
Существует невидимое взгляду.
Кто-то из нас жертва, кто-то палач. По временам мы меняемся ролями. Даже самые умные люди ничего не поймут. В этом деле может разобраться только дьявол. Он же и заварил эту кашу.
На вид, знаете, она и, вроде, Лимонов. Но я же вам говорю, что дело куда сложнее.
Порой я гуляю, подняв воротник моей шубы. Для проходящих людей в витринах просто ботинки и шляпы. Для меня это давно не ботинки и шляпы, а резкие и таинственные символы и знаки, которые вещают, угрожают, а порой я от них спасаюсь, как от настоящих преследователей. Да они и есть настоящие — особенно те черные сапоги до колена с 45-й улицы — я их просто боюсь. Они определенной мелодией звучат, и улыбаются, и исходит запах.
Я люблю многое в городке, где сейчас живу. Он — Нью-Йорк — довольно обширен. Его мусор — самый красивый мусор в мире. Я знаю одного человека, который пытается мусор рисовать. Но у него пока плохо выходит, то есть рисует он хорошо и правильно, но мусор следует рисовать. Как цветы. Я знал одного художника — он был сумасшедший — ах, как он рисовал цветы! Он был моим другом, временами он спал под роялем. А вообще, это было так давно, что голова болит.
Мне, конечно, доступны простые забавы. Например, я жду весны. Я не говорю, что весна это благо — я жду ее как гниения — гниение же мне мило. Наконец набухшее за зиму вскроется и обнажится — вытечет гной, лица во многом станут говорить сами за себя, и городок станет огромным скопищем движущегося мяса — мясу присущи запахи и бесцельное броуновское движение — как обучили меня в школе, в химических и физических полутемных кабинетах умные еврейские учителя — размахивая колбами и ретортами.
Я никогда не был жесток. Я не поджигал собак и кошек, не обрубал хвостов или лап, не охотился на крыс или птиц. В полях и лесах я ходил бесцельно. Мучить животных или растения не доставляло мне удовольствия. И я не знал еще счастья мучить людей.
Я набрел на Великое Открытие за несколько дней до того, как мне исполнилось тридцать три года. Это была самая фантастическая пора моей жизни — я был на взлете — любимая женщина ушла от меня, дьявольски похахатывая, — я парил, я страдал каждый день и каждую ночь — я бился в истериках и мастурбациях — они были очень сложны. Я глотал собственную сперму, перемежая ее глотками вина — нектар и амброзия богов. Тогда-то, наконец, исчезла из моей жизни скука, и стал я жить празднично.
Великое Открытие совершил я, когда душил жену. Вернее, когда, недодушив, отпустил. Я посмотрел на нее — до этого наглую и гордую своими успехами самки — количеством и качеством мужских членов, в нее входящих. Я посмотрел... она была... О, это мгновение я никогда не забуду. Ради этого только и стоит жить. Она мычала. Халат был расстегнут, пустые ватные грудки топорщились по сторонам, на красивом животе была некрасивая складка. И она хотела жить. Я мог сказать ей — целуй мои ноги, ешь мои испражнения, лижи меня — она бы все тотчас исполнила. Я со странной улыбкой потрогал ее голые груди — я сам мало что понимал, но что было понимать, я почувствовал удовольствие, заливающее меня. «Я выебу тебя и отпущу», — сказал я, но мне уже не нужно было ее выебать. В этот момент у меня случился оргазм — там брызнуло у меня в брюках, и я непроизвольно потерся спиной о спинку глупой деревянной лавки, на которой мы сидели (она служила нашей бедной семье диваном). И тогда я понял, что я люблю насилие. И стало мне спокойно-спокойно. И все тревоги мира мягкими ватными облаками улетели в трансцендентальное черное небо.
Так я совершил Великое Открытие. Люди — это болезненное жалкое мясо, прищеми его покрепче, и где тот, что философствовал, бизнесменствовал, воздвигал, был авторитетом и членом, и где та, что была такой-то и как будто бы любила то-то и то-то, только мычат и плачут. И просят...
Я живу с моим открытием. Мне хорошо с ним жить. Я вовсе не жесток, меня многие считают хорошим парнем. Но я почему-то равнодушен к путешествиям и не очень хочу денег. Страсть-то у меня другая. Я не могу отказать себе в удовольствии как-нибудь еще поглядеть на человека в таком мычащем состоянии, это особенно приятно по отношению к сексуально близким людям. Очень хочется. Мне запомнился, видите ли, тот оргазм, и я хочу его повторить.
Конечно, я боюсь закона. Я не согласен рисковать безоглядно. Само наказание меня не пугает, но я лишусь дальнейших возможных удовольствий.
Когда будут апрель и май. И зазмеится змеями зелень, и лопнут растения, и завоняют женщины из-под юбок или сквозь ткань брюк — занеряшливятся и покроются прыщами наши городские секретарши. Когда совершится в природе очередная абсолютно необходимая революция, я попробую кое-какие приемы. Я знаю состояние, которое у меня при этом будет, и заранее мелко дрожу... Одни коллекционируют бабочек, другие — добродушные и покорные бугаи — играют в мяч. Я — странный мужчина...

Ведущую позицию в этом куске текста, а равно и во всём «Дневнике...» следует признать за формой. Содержание же не столь существенно. Посмотрим, как это реализуется.

Замечания по форме

На уровне абзаца:
Давайте обратимся к первому абзацу, поскольку его анализ является ключом к пониманию структуры всего текста:
«Я люблю безумие. Вся моя жизнь тому примером служит. Я культивирую не логику, а наслаждения. Мои болезненные ощущения доставляют мне удовольствие.»
По сути это открывающая фраза, разъединённая на несколько частей. Через неё определяется, в каком русле далее потечёт исповедь. Иными словами она придаёт тексту цельность. Лимонов настраивает себя, формирует задачу. Нельзя забывать, что это якобы запись из секретной тетради Лимонова: он желает покаяться в страстях, которые им владеют, причём рассказывать о сокровенном он будет путаным языком, полностью отдавшись чувству да интуициям. Рациональная исповедь — нечто вроде оксюморона, а тем более её невозможно себе представить в устах истерика... Отсюда нарушение едва ли не всех правил традиционного построения текста. Но как в этом формально представлена исповедальность?
Понятно, что сам формат дневника (секретной тетради, по-лимоновски) — уже в сути исповедь, хотя опубликованная секретная тетрадь, выставленная на всеобщее обозрение, чистейший фарс. Соль в том, что и это Лимонов предусмотрел в своём тексте. В большей степени происходящее напоминает игру ассоциациями на приёме у психоаналитика. Иначе сложно понять, например, с какой целью представлены несвязанные суждения после обрисовки темы? Ведь так и бывает на приёме: сперва хаотически набрасывается несколько утверждений, а уж затем клиент, отбросив первое стеснение, самостоятельно переходит к тому, что его тяготит. И только тогда исповедь обретает связность и цельность. То есть столь странно текст выстроен в стремлении к правдоподобию. 
Вот отчего вначале связность так сильно нарушена, что выделено даже чрезмерным использованием красной строки. Идёт набор разрозненных фраз. В смысловом поле они слабо соприкасаются, но всё же соприкасаются. Такой тип текстопорождения в психиатрии ещё называется тематическим соскальзыванием. Вот как раскрывает смысл данного сочетания слов учебник «Психиатрия»: «Тематическое соскальзывание характеризуется внезапным изменением темы разговора и отсутствием связи между произносимыми предложениями. Например, на вопрос “Сколько у вас детей?” пациент отвечает “У меня двое детей. С утра я, кажется, переел”. Тематическое соскальзывание является одним из признаков особой структуры мышления и речи — шизофазии, в которой вероятна паралогическая связь между отдельными предложениями».
Вопроса о возможной шизофазии у Эдички, конечно же, не стоит, но ненормальный, болезненный характер изложения очевиден и он даётся на уровне самой формы. 

На уровне предложения:
Частое использование тире Лимоновым тоже весьма выразительно. Тире наделяет любое предложение пафосом. Это необходимое условие исповеди. Человек даёт отчёт о самых сокровенных тайнах души — странно было бы, если б речь его была лишена патетики. Она продиктована требованием отнестись к откровениям неудачника с должным вниманием, ибо в его глазах откровения эти священны. По той же причине Великое Открытие всюду пишется с заглавных литер и оттого же выделены курсивом наиболее значимые слова. Впрочем, о лексике чуть ниже...
Немаловажен ещё строго традиционный порядок слов в большинстве предложений. Местоимение «я», поставленное в начало, прямо указывает на эгоцентризм неудачника. Опять же решается две задачи зараз: это и болезненная заострённость на самоутверждении и, заодно с тем, способ сепарации истинного «я» от ложного, позирующего «я». Обратите внимание, что количество предложений, начинающихся с «я» возрастает по мере приближения к абзацу с Великим Открытием, а инверсированных — снижается. Если мы вспомним, что инверсии отражают процесс регресса в мышлении и субъективное отношение к миру, то станет ясно, что Великое Открытие даже на уровне формы Лимонов представляет как проявление некоего «здоровья» (такое ницшевское «здоровье»). Что прямо противоположно обыденным человеческим представлениям о нормальности. 
Ещё одно интересное обстоятельство — в тексте недостаёт прилагательных. В процентном соотношении их очень мало. В уже нам знакомом учебнике «Психиатрия» это в числе прочего трактуется как признак таких личностных характеристик, как нерешительность, зависимость, тревожность. То есть с одной стороны — содержательно — показывается власть и уверенность, а с другой — формально — подаётся зависимость и тревожность. Содержание вступает в конфликт с формой. Это отчётливейший снимок травмированной психики.

На уровне слова:
Обилие обсценной лексики тоже создаёт впечатление глубочайшей откровенности. Как и в случае с традиционным порядком слов, плотность нецензурной брани возрастает по мере приближения к смысловому ядру текста вместе с возрастанием степени интимности раскрываемых переживаний. 
В плане риторических тропов часты фигуры удвоения, метафоры, реже — аллитерации и фигуры умолчания.
О курсиве и самосочинённом собственном имени уже было сказано. В качестве дополнения можно сказать, что Великое Открытие является ремой всего текста. Какая-никакая, но это — символическая конструкция. Ещё один ранний симптом безумия.

Замечания по содержанию

Так как текст исповедален и написан от имени Эдички Лимонова, мы вправе обратиться к психологическому анализу личности самого автора для вынесения вердикта в отношении протагониста «Дневника...» Тем более он даёт повод относиться к нему таким образом первой же фразой. Посмотрев на Эдичку под этим углом, мы должны будем признать, что сам Лимонов аттестует описываемые события позитивно. Существует два возможных ответа на вопрос, почему Лимонов относится к ним благожелательно: это либо стремление эпатировать читателя, вызвав у него необычные эмоции (и тогда здесь в большей мере наличествует позёрство); либо это — желание сообщить о себе чистую правду, невзирая на то, какое впечатления она окажет на окружающих (а значит — имеет место реальная исповедь человека близкого к сумасшествию). Истина же находится ровно посередине: исповедальность Лимонова дана в тексте как дрейф от чистого и нарочитого позёрства, присущего всем нам, до совершенной и неподдельной искренности, также присущей каждому человеку. Для последовательного обнажения внутреннего содержания ведь изначально просто необходимо предстать в роли позёра.
Как это сделано? 
Выше уже было показано, как исповедальность являет себя в плоскости формы. Теперь же предстоит продемонстрировать, как то же самое отражено в плоскости содержания. О чём идёт речь? В первых же фразах очерчивается тема. В идейном поле она может быть выражена коротким словом — садомазохизм. Герои порнографических книг вульгарного материалиста маркиза де Сада находятся в плену ровно тех же образов, чувств и мыслей, что и Эдичкин неудачник. Судите сами, вот прямая речь одного из адептов садовской философии (взятая из эссе М. Бланшо): «Я думаю так, как мне нравится, я знаю только свое удовольствие; чтобы его обеспечить, я мучаю и убиваю.»
И теперь сравните это с текстом Лимонова. Разница лишь в том, что де Сад подводит под свою теорию преступления некие метафизические основания, и потому ни минуты не сомневается в выводах. Он — настоящий маньяк, целенаправленно изживающий в себе добродетели, а у Лимонова за его внешним сладострастием и декларируемой любовью к насилию скрыта душевная боль, горечь, болезнь. Лимонов исповедуется, а де Сад проповедует. 
В связи с этим интересен образный ряд, обеспечивающий исповедальность. Обнажение души у неудачника символически сопрягается с обнажением плоти, мусора, гноя. Ядерный (по смыслу) абзац, в котором делается то Великое Открытие за-ради которого и затевался весь сыр-бор, лежит как бы «в одеждах» из других микротем. Потому что сначала речь идёт о шмотье (из которых сапоги и мех — обычные для гардероба перверта предметы), затем всё это переходит к мотивам нагой плоти, гниющего мусора в дни таяния после зимы, продолжается пассажем о движущемся людском мясе, и вот, наконец, наступает момент истины: сообщается Великое Открытие. Заметьте — психологическое! Потом же внимание автора вновь обращается на весну, на пышащую телесность и мир людей... То есть последовательно происходит раздевание (вплоть до обнажения тайн души) и одевание.
Вот каким образом содержательно организована исповедь...