Довлатов. Пошлость

Пошлость — интеллигентское русское слово, завезённое Набоковым в США — может быть в отместку за колорадского жука. Если русские не должны иметь съестного в припасах, то американцы обязаны знать, что их образ жизни лишён всякой эстетической ценности. Впрочем, пошлости там так и не поняли, а вот завезённые жуки оказались по-американски эффективными: они расплодились и жрут втрое больше предков.
До сих пор никто не определил сущностного свойства пошлости и потому каждый норовит наделить это слово собственным значением. Качество пошлости любят присваивать чему-то лишённому оригинальности, повторяющемуся. В то же время пошлость часто близка представлениям о мещанстве, о тихой радости накопительства, об уютном болоте ежедневных забот. Пошлостью называют также чужие представления о красивом. Но красота, как говорят, понятие относительное. Значит и пошлость определяется субъективными эстетическими предпочтениями того, кто её обнаруживает. В этой главе пошлостью будет названо стремление жить исключительно мирскими делами.
Воплощением и апофеозом пошлости в русской литературе мне представляется Сергей Довлатов. Впрочем, сразу надо оговориться. Довлатов на этом месте лишь потому, что мне не хочется писать о каком-нибудь советском мастадонте, чьи литературные фантазии в слабости стиля и содержания дадут фору всей современной бульварщине. Если позволите, Довлатов — образец так называемой «высокой» пошлости. Эмоции, создаваемые им в тексте, в моём понимании хотя и группируются вокруг пошлого, но представляются достаточно сильными и привлекательными, а значит они ценны для настоящей книги. 
Для иллюстрации на примере подойдет отрывок из романа «Компромисс»... 

«Компромисс» (отрывок):

Каждый из нас занимался своим делом. Все трое неплохо зарабатывали.
Шаблинский привозил из командировок вяленую рыбу, утиные яйца и даже живых поросят. Кленский писал монографии за одного ветерана спорта, которого называл — «добрый плантатор». Короче, работали мы добросовестно и честно...
Что же дальше? Ничего особенного. К Мите Кленскому приехала гостья из Двинска. Я даже не знаю, что она имела в виду. Есть такие молодые женщины, не то чтобы порочные, развратные, нет, а, как бы это лучше выразиться, — беспечные. Их жизнь — сплошное действие. За нагромождением поступков едва угадывается душа. С чудовищными усилиями, ценою всяких жертв обзаводятся, например, девушки импортными сапогами. Трудно представить, как много времени и сил это отнимает. А потом — демонстрация импортных сапог. Бесчисленные компании, танцы или просто — от универмага до ратуши, мимо сияющих витрин.
Иногда сапоги темнеют около вашей кровати: массивные подошвы, надломленные голенища. И не какой-то жуткий разврат. Просто девушки не замужем. Выпили, автобусы не ходят, такси не поймать. И хозяин такой симпатичный. В доме три иконы, автограф Магомаева, эстампы, Коул Портер... По вечерам девушки танцуют, а днем работают. И неплохо работают. А в гости ходят к интересным людям. К журналистам, например...
Митя заглянул к нам в отдел. С ним была девушка.
— Посиди тут, — сказал он ей, — мой зав не в духе. Серж, ничего, она здесь посидит?
Я сказал:
— Ничего.
Девушка села у окна, вынула пудреницу. Митя ушел. Я продолжал трудиться без особого рвения. Фельетон, который я писал, назывался «ВМК без ретуши». Что такое «ВМК» — начисто забыл...
— Как вас зовут?
— Алла Мелешко. А правда, что все журналисты мечтают написать роман?
— Нет, — солгал я.
Девушка подкрасила губы и начала вертеться. Я спросил:
— Где вы учитесь?
Тут начала она врать. Какая-то драматическая студия, какая-то пантомима, югославский режиссер вызывает ее на съемки. Зовут режиссера Йошко Гати. Но какой-то «Интерсин» валюту не переводит,..
Как благородно эволюционировало вранье за последние двести лет! Раньше врали, что есть жених, миллионер и коннозаводчик. Теперь врут про югославского режиссера. Когда-то человек гордился своими рысаками, а теперь... вельветовыми шлепанцами из Польши. Хлестаков был с Пушкиным на дружеской ноге, а мой знакомый Геныч вернулся из Москвы подавленный и тихий — Олжаса Сулейменова увидел в ЦУМе. 
Даже интеллигентные люди врут, что у них приличная зарплата. Я сам всегда рублей двадцать прибавляю, хотя действительно неплохо зарабатываю... Ладно...
Стала она врать. Я в таких случаях молчу — пусть. Бескорыстное вранье — это не ложь, это поэзия. Я даже почему-то уверен, что ее вовсе не Аллой звали...

Замечания по содержанию:

Сегодня такая проза читается как памятник 80-м, он весь в грязи и плесени, но ещё держится. Герои Довлатова — это почти всегда реально существовавшие люди (некоторые и сейчас живы), представители определенной среды, интересующиеся чем-то, что давно перестало быть интересным, озабоченные проблемами, которые сегодня малопонятны. Довлатовские шутки способны вызвать благожелательную ностальгическую улыбку у всякого, кому хоть немного довелось пожить в СССР, но против читателей помоложе они совершенно беспомощны. Притом суждения Довлатова односторонни. Цитации, если и попадаются таковые, то скорее в качестве шаржей к полотнищам жизненных происшествий, это отнюдь не диалог с литературной традицией. И вот все книги построены на подобных мирских делах. «Компромисс» потому и не структурирован должным образом, что в нём нечего структурировать. Он целиком соткан из разрозненных впечатлений обыденной жизни. Задачей Довлатова при таких вводных становится умение всё увлекательно пересказать. Конечно же, это до невероятия пошло...
По большому счёту творения Довлатова представляют собой, аккуратно записанную на бумаге компанейскую болтологию. А подобная болтовня всегда держится на двух ногах: на юморе и выяснении статуса — это и есть материал, с которым всю жизнь работал Довлатов. 
Итак, давайте же проследим, каким образом пошлость раскрывается в рассматриваемом отрывке?
На первом плане в данном случае как средство выступает юмор, на заднем — как цель — статусность. Юмор обеспечивается широкими отступлениями, недомолвками, смысловой игрой. Довлатов постоянно использует недомолвки как приём, чтобы вызывать у читателей усмешку. Возьмём короткий пассаж о «честности» в самом начале: 
«Шаблинский привозил из командировок вяленую рыбу, утиные яйца и даже живых поросят. Кленский писал монографии за одного ветерана спорта, которого называл — “добрый плантатор”. Короче, работали мы добросовестно и честно...»
Текст написан от 1 лица, поэтому основная эмоция в нём тождественна отношению героя к описываемым событиям. Как же рассказчик Сергей Довлатов относится к тому, о чём повествует? Очевидно, что он иронизирует. А что такое ирония? Ирония — эта многоликая риторическая метабола — от века выполняет функцию обесценивания. Обесценивание же чего-либо или кого-либо (других и даже самого себя) имеет целью лишь одно — возвыситься, отделиться. То есть тут неприкрытая борьба за статус. Какая жуткая пошлость! Довлатов «высок» тем, что в отличие от многих он её замечает и брезгливо пихает в лицо читателям...
Это же самое сквозит и в следующем пассаже. Намёк на связь с девушкой некоего Мити Кленского, тонкие указания на другие победы в постели, отстранённо-иронический взгляд на действительность в целом. И конечно повсюду маленькие развлеченьица.... Довлатов, кажется, вообще не слишком влюблён в литературу. Он как будто не понимает её задач и культурного предназначения, а пишет просто так, спьяну. Зато окололитературную богему он любит всем сердцем. Там ведь сплошь творческие люди, но главное вино и женщины... Странно, что такой характер в принципе мог заинтересоваться писательством. Шёл бы лучше в экскурсоводы, бггг... ))
Эпизод, полный намёков о девушке из Двинска, подробнее будет разобран чуть ниже. А мы сразу же перейдём к финальному пассажу о лжи, тем более он тоже сконструирован не без хитростей:
«Как благородно эволюционировало враньё за последние двести лет! Раньше врали, что есть жених, миллионер и коннозаводчик. Теперь врут про югославского режиссера. Когда-то человек гордился своими рысаками, а теперь... вельветовыми шлепанцами из Польши. Хлестаков был с Пушкиным на дружеской ноге, а мой знакомый Геныч вернулся из Москвы подавленный и тихий — Олжаса Сулейменова увидел в ЦУМе.»
Вначале приводятся два сравнения. Через них Довлатов указывает, какую умозрительную операцию нужно произвести, чтобы правильно считать смысл третьего противопоставления. Смысл первого сравнения можно истолковать как «Эх, измельчал народ!» Второе сравнение отсылает к гоголевскому «Ревизору», а вернее к реплике Хлестакова: «Ну что, брат Пушкин?» — «Да так, брат... так как-то всё». Он тоже близок по значению мысли об измельчании человека. Теперь при сопоставлении первых двух фраз становится понятен смысл третьей: некий Геныч, знакомый Довлатова, вернулся из Москвы подавленный и тихий, оттого, что большой-советский-поэт некто — Олжас Сулейменов покупает польские шлёпанцы в ЦУМе и, вероятно, очень гордится этим. А его друг Геныч такого позволить себе не может. Что это, если не пошлейшее прояснение общественного положения? Далее, следуя кривой логике шутки, Довлатов переводит внимание на самого себя — и снова в ход пускается самоирония...
То есть, чтобы усилить пошлость содержанием текста, необходимо повысить общую значимость таких смысловых элементов в прозе, как тотальная ирония, юмор, биографичность, но главное избрание в качестве темы — статусности.

Замечания по форме:

Формальных изысков в данном случае практически нет. Стиль Довлатова — вполне газетный, но то, что есть довольно занимательно.

На уровне абзаца:
В тексте имеются большие проблемы со связностью, но наличествуют признаки цельности, просто они своеобразны, поскольку авторская мысль развивается паралогично. Доказывает это, например, характерное для всякого смыслового и структурного целого наличие открывающего высказывания, которое даже выделено в отдельный абзац («Каждый из нас занимался своим делом. Все трое неплохо зарабатывали...») 
При чтении следующего эпизода в этом указании про «неплохо зарабатывали» актуализируются различные оттенки смыслов. В отношении гостьи Мити Кленского, сапоги которой стоят возле кровати Довлатова это значит одно; в отношении ситуации знакомства, когда она начинает врать о каком-то режиссёре, вертеться на стуле и красить губы — уже немного другое, а затем текст прямо возвращается к деньгам как эквиваленту социального статуса. И тогда уже вновь всплывает довлатовская самоирония. («Даже интеллигентные люди врут, что у них приличная зарплата. Я сам всегда рублей двадцать прибавляю, хотя действительно неплохо зарабатываю... Ладно...»). Всё это можно, хоть и с натяжкой, но отобразить чисто формально — как традиционный порядок построения текста: тема/основная мысль/заключение. Но логика перехода от одной части к другой не должна быть прямолинейной или хотя бы наглядной.

 По поводу межфразовой связности вообще надо сказать, что эта способность у Довлатова чрезвычайно развита. Пожалуй, она составляет одну из самых странных и вместе с тем, самых интересных черт в его манере и во многом обеспечивает живое присутствие эмоций внутри повествования. Вот как изящно это сделано: «По  вечерам девушки танцуют, а днем работают. И неплохо работают. А в гости  ходят к интересным людям. К журналистам, например...
  Митя заглянул к нам в отдел. С ним была девушка…» 
 Или вот ещё вариант: «Какая-то драматическая студия, какая-то пантомима, югославский режиссер вызывает ее на съемки. Зовут режиссера Йошко Гати. Но какой-то «Интерсин» валюту не переводит,.. 
 Как благородно эволюционировало вранье за последние двести лет!..»
 Итак, для усугубления пошлости на уровне абзаца надо сохранять общую цельность текста, при постоянном экспериментировании со связностью, путём добавления всё новых способов межфразовой связи.

На уровне предложения:
Уже было отмечено, что юмор Довлатова строится в основном за счёт намёков и фигур умолчания. Это наиболее свойственный ему способ игры смыслами. В пассаже о гостье Мити Клёнского такой подход реализован путём вычёркивания глагола (в семантико-синтаксическом анализе, используемом психиатрами, это называется ещё неполной реализацией предиката — признак, характерный для разговорной речи). 
Здесь мы видим косвенное подтверждение тому, что компанейская болтовня является эстетическим ядром в творчестве Довлатова, но гораздо важнее для нас другое обстоятельство: как именно форма у него перекликается с содержанием? Довлатов играет на сокрытии действия в отношении знакомой Мити Кленского, и демонстрирует это на формальном уровне — изъятием глагольной основы из самых провокационных суждений: «И не какой-то жуткий разврат. Просто девушки не замужем... <...> И хозяин такой симпатичный.» Это, конечно же, вид парцелляции — синтаксического средства передачи экспрессии. Довлатов здесь явно провоцирует читателя на эмоцию. Пошлость же заключена в том, что он делает за счёт Мити Кленского (ныне видный эстонский политик).
Соответственно, наследуя Довлатовым в изображении пошлости, нужно писать о реально существующих людях, окружая их образы прозрачными намёками и недомолвками.

На уровне слова:
Необходимое условие пошлости — ориентация на конкретику, а конкретика немыслима без имён собственных. У Довлатова на листке в 2000 знаков можно встретить «ВМК», «Интерсин» и «ЦУМ», а помимо того десяток разных фамилий + название одного города и двух стран. И нельзя сказать, что это какой-то особенный кусок текста, наподобие именного реестра, нет — обычное повествование. У меня нет никакого сомнения, что если бы текст создавался уже в постсоветские времена, то в тексте упоминались бы брендовые вещички (как у Сорокина). В остальном лексика по-газетному суха и посредственна, разве что какое-нибудь уменьшительное обращение изредка мелькнёт в тексте. 
Значит — дабы бы гипертрофировать пошлость лексически, нужно задействовать больше разных названий, ссылаться на могущественные организации, и хвастать брендированными вещичками, встраивая их по возможности в саму фабулу.