Добычин. Томление

Леонид Добычин — писатель, незаслуженно обойдённый вниманием в своё время, и совершенно позабытый в наши дни. Его способ отражения действительности сегодня, может быть, выглядит более современно, чем в начале прошлого века. Его наблюдения точны и обрывочны, а интонации по-особому привлекательны. В манере Добычина критикой выделялось удивительное совмещение лирики и антипсихологизма. Впечатление от чтения такое, как если б ожившие заводские станки начали вести переписку и зачитывали в очередь весточки от родни с других фабрик. Едва ли не все герои в мире Добычина, как будто томятся да маются, запертые в суетливой густословице деятельного уныния, таков уж его художественный стиль. Впрочем, для этого имеется особый резон, ведь Добычин — замечательный русский писатель, а в диалектической паре «томление — маета» сокрыта одна из самобытнейших черт нашего народа. Как и многие другие лингвоспецифические понятия русского языка эти два слова имеют пространственное измерение, что вполне обоснованно для страны, занимающей 1/6 часть суши. Если речь идёт о томлении, имеется ввиду психологическая реакция на пребывание в замкнутом пространстве, за пределы которого нет никакой возможности выбраться, и в этом его отличие от маеты — слова, обозначающего состояние нежелания куда-либо перемещаться, в ситуации, когда все пути открыты. Томление возникает от нехватки внешней свободы при избытке свободы внутренней (маета предполагает прямо противоположное положение дел).
Всякое упоминание этого слова немедленно приводит на ум во-первых, небанальный способ приготовления пищи, а также пословицу царя Соломона о том, что «всё суета сует и томление духа». И в том и в другом случае опять и снова даёт о себе знать пространственный фактор. Для Леонида Добычина же томление во многом стало синонимом враждебности места, которое хочется, но не можется покинуть. Русская социалистическая суета и томление духа — вот что прорастает в текстах Добычина. У писателя несколько произведений на эту тему, в качестве одного из примеров возьмём отрывок из небольшого рассказа «Письмо»

Письмо

1
Электричество горело в трех паникадилах. Сорок восемь советских служащих пели на клиросе. Приезжий проповедник предсказал, что скоро воскреснет Бог и расточатся враги его. Козлова приложилась и, растирая по лбу масло, протолкалась к выходу. Через площадь еле продралась: пускали ракеты, толкались, что-то выкрикивали, жгли картонного Бога-отца с головой в треугольнике, музыка играла интернационал.
— Мерзавцы, — шептала Козлова, — гонители... — Снег скрипел под ногами. Примасленные полозьями места жирно блестели. Над школой Карла Либкнехта и Розы Люксембург стояла маленькая зеленоватая луна. Козлова вздохнула: здесь мосье Пуэнкарэ учил по-французски. Она пошла тише. В памяти встали приятные картины дружбы с мосье. Вот — чай. Мосье рассказывает о лурдской Богородице. Авдотья отворяет дверь и подслушивает. Козлова показывает на нее глазами. — Приветливая женщина, — говорит мосье. Потом он берется за шляпу, Козлова встает, и они отражаются в зеркале: он аккуратненький, седенький, раскланивается, она — прямая, в длинном платье, пальцы левой руки в пальцах правой, тонкий нос немного наискось, на узких губах — старомодная улыбка. — Приходите, мосье... — А вот — в кинематографе. Играют на скрипке. Мосье завтра едет. С тоненького деревца в зеленой кадке медленно падают листья. — Как грустно, мосье... — Девица в красной вязаной кофте отдергивает занавеску и впускает. По сторонам холста висят Ленин и Троцкий... Бьет посуду и ломает мебель комическая теща, красуются швейцарские озера и мелькают шесть частей роскошной драмы: Клотильда отравилась, Жанна выбросилась из окна, а Шарль медленно отплывает на пароходе «Республика», и ему начинает казаться, что все случившееся было только сном. — Так и вы, мосье, забудете нас, как сон. — О, мадмуазель! — Обратный путь полон излияний. В прекрасной Франции мосье будет думать о ней. Он будет следить за политикой. — Кого же и назвать сивиллой нашего времени, если не мадам де Тэб, — напишет он, когда можно будет ждать чего-нибудь такого...

2
Вечера Козлова просиживала на лежанке — штопала чулки или читала приложения к «Ниве». Вторник был женский день — ходили с Авдотьей в баню: орали дети, гремели тазы, толстобрюхие бабы с распущенными волосами, дымясь, хлестали себя вениками. В воскресенье брали по корзине и отправлялись на базар. — Гражданка, гражданка, — высовываясь из будок, зазывали торговки, — барышня или дамочка!
Иногда приходила Суслова, и долго пили чай: хозяйка — чинная, с любезной улыбкой, гостья — растрепанная, толстая, с локтями на столе и шумными вздохами. Говорили о тяжелой жизни и о старом времени. Авдотья слушала, стоя в дверях. — В Петербурге я кого-то видела, — рассказывала круглощекая Суслова, задумчиво уставившись на чашки (одна была с Зимним дворцом, другая — с Адмиралтейством). — Не знаю, может быть, саму императрицу: иду мимо дворца, вдруг подъезжает карета, выскакивает дама и порх в подъезд. — Может быть, экономка с покупками, — отвечала Козлова.
Зима прошла. Первого мая Козлова выстирала две кофты и полдюжины платков: пусть выкусят. В открытые окна прилетали звуки оркестров.
Из монастыря принесли икону святого Кукши. Ходили встречать. Возвращались взволнованные. — Мерзавцы, гонители. — Господи, когда избавимся?.. Мусью не пишет? — Потом взошла луна, и души смягчились. В соборе трезвонили, в саду «Красный Октябрь» играли вальс. Встретили Демещенку, Гаращенку и Калегаеву, задумчивых, с черемуховыми ветками. Остановились над рекой и поглядели на лунную полосу и лодку с балалайкой. — Венеция, — прошептала Козлова. — Венеция э Наполи, — ответила Суслова и, помолчав, сказала тихо и мечтательно: — Когда горел кооператив, загорелись духи и так хорошо запахло...
Под утро около кровати кто-то кашлянул. Козлова повернулась и увидела святого Кукшу — в синей епитрахили, как на иконе. Он подал ей хартию, и она прочла, что там было написано: «Кого же и назвать сивиллой нашего времени, если не мадам де Тэб». — Проснулась в волнении и пораньше вышла, чтобы перед службой забежать в собор. Дверь была заперта. Козлова толкнула калитку и села подождать в саду. Столб с преображением и зеленым куполом стоял под кленами. Таяли рыхлые облака телесного цвета, и через них местами сквозило синее. Скрипнула дверь, епископ вышел из сторожки — простоволосый, с ведром помоев. Постоял, считая удары часов на каланче, и опрокинул свое ведро под столб с Преображением. «Недолго мучиться», — радостно подумала Козлова, смотря ему вслед.
Обедала поспешно. Хотела сходить к Сусловой. Но, встав из-за стола, разомлела и едва добралась до кровати. Проснувшись, к Сусловой поленилась. Отправила Авдотью встречать корову и пошла на огород. Солнце садилось, и закат был простенький — одна полоска красноватая и одна зеленоватая... Козлова была любительница поливать. — Когда поливаешь, — говорила она, — душа отдыхает и погружается в сладостное состояние.
Лила двенадцатую лейку — и луна блестела в быстро исчезавших лужицах. Заиграл оркестр, Козлова бросилась к воротам. Чихнула от пыли. Дымные огни развевались на факелах. Отсвечивались в медных трубах. Керзон болтался на виселице. Свет перебегал по лицам маршировщиков. — Ать, два! Левой! Да здравствует коммунистическая партия! Ура! — разинув рот, маршировала Суслова. Из темноты прибежала Авдотья: — Англия воюет.
Перед киотами зажгли лампадки и при двух лампах пили настоящий чай. Воняло керосином и копотью. С светлым лицом, Козлова достала из лекарственного шкафа баночку малины. — Пасха, — наслаждалась Авдотья. Ругали дурищу Суслову...

На мой взгляд в «Письме» основная эмоция (чувство томления) скорей заключена в форме повествования, нежели в содержании.
Откуда такой вывод? Рассказ этот похож на уже обсуждавшийся ранее текст Бунина «Эпитафия»: он также построен на слежке за ходом времени, в нём тоже есть постоянно всплывающая тема — на сей раз это ожидание письма «от мусью», и основное настроение тоже минорное. Но в отличие от Бунина, у которого центральная сквозная идея находится в тесных взаимоотношениях с описываемым потоком впечатлений и даже как бы подминает их под себя, в «Письме» сквозная идея наоборот служит иллюстрацией к череде происходящих событий и потому сама играет подчинённую роль. А при отсутствии видимого центра, любой текст приобретает характер бытописания, в коих основным суггестивным средством испокон веков была форма. Если же ко всему прочему описывается не просто быт, а быт в годы смуты, то эффект томления, ощущения невротической легкомыслия, как бы укрывающего и отдаляющего ум от приятия некоей ужасной правды закладывается в текст почти бессознательно.

Замечания по форме

На уровне абзаца:
Первое, что бросается в глаза — это нарушения в цельности и связности текста. Межфразовая связь осуществляется в основном через единство видовременных форм глаголов-сказуемых: «Из монастыря принесли икону святого Кукши. Ходили встречать. Возвращались взволнованные...» Этот тип связывания не требует какой-либо соотнесённости предложений в смысловой сфере.
Также обращает на себя внимание сам строй абзацев. Можно заметить, что абзацы организованы ритмически. Первые три предложения в каждом из них — суть три молниеносных акта внимания: на погоду, в окружающее пространство, на источники движения, находящиеся в поле восприятия героини в данный момент. Далее направление авторского взгляда переходит на речь персонажей, внешнюю или внутреннюю, а заканчивается весь цикл выводом или намёком о каких-то неясных тревогах. В итоге получается примерно такой шаблон: 1.) повествование + описание 2.) повествование + диалог/монолог 3.) повествование + рассуждение.
Итак, для того, чтобы усилить чувство томления в тексте, внутри абзаца необходима, прежде всего, не смысловая связь фраз, но единство видовременных форм глаголов-сказуемых, при ритмической организации ССЦ (смыслового и структурного целого) по вышеуказанному шаблону.

На уровне предложения:
Серьёзное внушение к тому же оказывают у Добычина его инверсии. Оказывается, то в какой из трёх возможных позиций находится глагол, самым непосредственным образом влияет на эмоциональную окраску текста. Если взять простое предложение, где присутствуют только предикат, агенс и пациенс (например: «Вратарь поймал мяч», или «Анна собрала ужин») и переставить предикат на последнее место, всё предложение примет оттенок некоторой безнадёги или по крайней мере безразличия («Вратарь мяч поймал». «Анна ужин собрала».) Впрочем, похожий эффект может иногда создаваться и при переносе подлежащего на то же самое место («Суп вынесла на балкон старуха»). Вот как обо всём этом говорится в учебнике «Психиатрия» за авторством Самохвалова:
«Согласно нашей гипотезе, увеличение количества инверсированных предложений свидетельствует о регрессе мышления и речи (и соответственно, сознания), что наблюдается при органических поражениях головного мозга (в качестве постоянного и прогрессирующего признака) и в клинике острых психотических расстройств (как временная характеристика), при аффектах, а также — более часто — в диалогической речи.»
Следующее, на что стоило бы обратить внимание — фигуры умолчания. Тоже немаловажный аспект для прозы в стиле Добычина. Дело в том, что томление, создаваемое внутри текста скачками авторского внимания, ввиду огромного множества происходящих событий автоматически влечёт за собой невозможность сконцентрироваться на чём-либо одном. Так и рождается умолчание — оно встречается едва ли не в каждой фразе.
Чтобы перенасытить текст томлением, необходимо как можно чаще применять инверсированный строй в предложениях, а также в охотку задействовать риторические фигуры умолчания (в первую очередь эллипсис).

На уровне слова:
В плане лексики можно отметить использование в диалогах просторечных слов (иной раз с нарушением грамматической нормы), также много используются одни и те же имена собственные, одни и те же аббревиатуры, закавыченные словосочетания. За этими повторами скрыта ещё одна предпосылаемая томлением психологическая деталь: несмотря на неуёмные сдвиги внимания, оно всё же вращается в круге одних и тех же раздражителей. Это важно, поскольку чувство томления считывается как томление лишь тогда, когда томящийся погружён в состояние тревоги и безысходности и мечется туда-сюда, в попытке либо приспособиться к травмирующей ситуации, либо вырваться из неё.

Замечания по форме
Разговор о способах передачи томления содержанием, по существу уже начат выше. Через разрозненные описания будничных забот простых горожан после прихода к власти большевиков Добычин передаёт общую судорожность жизни на сломе эпохи. Здесь всё — и тревога и удивление, а главное — пристальное внимание к новым веяниям.
Нетрудно просчитать, как выражается томление на содержательном уровне. Поскольку рассказ носит название «Письмо» и сконструирован как череда событий в ожидании весточки «от мусью», постольку мы имеем полное право сослаться на то, какие именно события происходят, и как их воспринимает Козлова. И тогда мы заметим, что события носят ярко выраженный политический характер, и что отношение героини к ним негативное. А так как отношение у представителей вида homo выражается через эмоцию, то и главным средством внушения в данном случае мы со всей обоснованностью назовём:
во-первых, ситуацию тревожного ожидания, заданную самой фабулой;
во-вторых, негативно окрашенные реплики героини в адрес новых властей, мечты и воспоминания о прежней жизни;
в-третьих, отсутствие прямолинейных указаний на томление, его опосредованность.
Вообще прямо поименованных эмоций в добычинском тексте немного. Чаще всего они сопровождают реплики или прилагаются в качестве эпитетов. В ситуации мощного томления эмоциональная жизнь притухает, перемещается на задворки сознания.
В результате, чтобы сотворить «томительный» текст, необходим соответствующий тип конфликта (конфликт между наличествующим и желаемым), пребывая в котором герой косвенным образом показывает своё негативное отношение к наличествующему, но не в силах самостоятельно проложить дорогу к желаемому.