Толстой. Родной

В зависимости от контекста, интонации и оттенков смысла, слово «родной» может прочитываться как нечто унизительное, оскорбляющее человека, но может употребляться и как знак особого доверия, символ единодушия двух или нескольких человек. Наличие действительных отношений родства при использовании этого слова вовсе не обязательно — родным можно окрестить и чужака, если общение с ним вышло на неформальный уровень. В этом главное различие между русским обращением «родной» и рядом схожих по значению понятий в других языках.
Сегодня то, широкое значение слова, которое использовалось как замена имени в момент обращения к ближнему, практически исчезло из обихода. «Что ты, родное сердце?» — мог вопросить пенсионер у малознакомого человека ещё лет двадцать назад. Теперь этого всё меньше, гораздо вероятнее услышать ироническое: «Плохо кончится, родной!»
Родной человек в наше время — это, прежде всего, родитель или ребёнок. Дело движется к полной утрате специфичности понятия, оно стремится к отождествлению с понятиями «близкий» и «свойский». Когда же речь не идёт о действительных родственниках, «родной» аналогичен таким нагловатым обращениям как «братан» или, к примеру, «дружище». (Соответственно, в современных условиях для выражения той ещё светлой, чисто русской эмоции, которая запечатлена Толстым в «Детстве...» потребовалось бы употребление этого слова в отношении людей, не являющихся родными по крови.)
Алексей Толстой известен в основном своими историческими и фантастическими романами. Создание подобных литературных произведений всегда предполагает большую работу с фактами, хорошую драматургию. При таком способе письма основное внимание уделяется не внутренней жизни героев, а окружающим их реалиям, но всё это мало относится к повести «Детство Никиты». Следуя творческим установкам настоящей книги, я намерен проанализировать фрагмент, наверное, единственного произведения А. Толстого, в центр которого поставлен объёмный и точный снимок детского мироощущения. Написание этого текста было возможно только в отношениях особой близости между писателем и его героем, должно быть поэтому Толстой в «Детстве...» достигает столь высокого уровня мастерства. Для отражения наивного сознания, например, бунинский стиль совершенно не подошёл бы. Важнейшую роль у Бунина играют рассуждения. У ребёнка же за неимением жизненного опыта и отсутствием внятной внутренней речи никакого мировоззрения ещё нет. Поэтому всё, что он может делать — воспринимать данности внешнего мира и затем фантазировать о них, достраивая недоступное рассудку в воображении. Работой Толстого в этих условиях становится выявление в нескончаемом потоке жизненных впечатлений тех, на которых чаще всего фиксируется сознание малышей (с последующим сказочным их объяснением). Выполняя эту задачу, Толстой складывает сюжет довольно причудливым образом, хотя мы легко узнаём описываемые происшествия, как если бы описывалась часть нашей жизни, мы находим в тексте что-то родное. Поэтому-то, для анализа чувств родства, «Детство Никиты» — одно из наиболее подходящих произведений русской литературы.

Чем окончился скучный вечер

Вечером Никита рассматривал картинки в «Ниве» и читал объяснения к картинкам. Интересного было мало.
Вот нарисовано: стоит женщина на крыльце с голыми до локтя руками; в волосах у нее — цветы, на плече и у ног — голуби. Через забор скалит зубы какой-то человек с ружьем за плечами.
Самое скучное в этой картинке то, что никак нельзя понять — для чего она нарисована. В объяснении сказано:
«Кто из вас не видал домашних голубей, этих истинных друзей человека? (Далее про голубей Никита пропустил.) Кто поутру не любил бросать зернышки этим птицам? Талантливый немецкий художник, Ганс Вурст, изобразил один из таких моментов. Молодая Эльза, дочь пастора, вышла на крыльцо. Голуби увидели свою любимицу и радостно летят к ее ногам. Посмотрите — один сел на ее плечо, другие клюют из ее руки. Молодой сосед, охотник, любуется украдкой на эту картину».
Никите представилось, что эта Эльза покормит, покормит голубей и делать ей больше нечего — скука. Отец ее, пастор, тоже где-нибудь в комнатке — сидит на стуле и зевает от скуки. А молодой сосед оскалился, точно у него живот болит, да так и пойдет, оскалясь, по дорожке, и ружье у него не стреляет, конечно. Небо на картинке серое и свет солнца — серый.
Никита помуслил карандаш и нарисовал дочери пастора усы.
Следующая картинка изображала вид города Бузулука: верстовой столб и сломанное колесо у дороги, а вдалеке — дощатые домики, церковка и косой дождь из тучи.
Никита зевнул, закрыл «Ниву» и, подпершись, стал слушать.
Наверху, на чердаке, посвистывало, подвывало протяжно. Вот затянуло басом — «ууууууууууу», — тянет, хмурится, надув губы. Потом завитком перешло на тонкий, жалобный голос и засвистело в одну ноздрю, мучится до того уж тонко, как ниточка. И снова спустилось в бас и надуло губы.
Над круглым столом горит лампа под белым фарфоровым абажуром. Кто-то тяжело прошел за стеной по коридору, — должно быть, истопник, и под лампой нежно зазвенели хрусталики.
Матушка склонила голову над книгой, волосы у нее пепельные, тонкие и вьются на виске, где родинка, как просяное зерно. Время от времени матушка разрезывает листы вязальной спицей. Книжка — в кирпичной обложке. Таких книжек у отца в кабинете полон шкаф, все они называются «Вестник Европы». Удивительно, почему взрослые любят все скучное: читать такую книжку — точно кирпич тереть.
На коленях у матушки, положив мокрый свиной носик на лапки, спит ручной еж — Ахилка. Когда люди лягут спать, он, выспавшись за день, пойдет всю ночь топотать по комнате, стучать когтями, похрюкивать, понюхивать по всем углам, заглядывать в мышиные норы.
Истопник за стеной застучал железной дверцей, и слышно было, как мешал печь. В комнате пахло теплой штукатуркой, вымытыми полами. Было скучновато, но уютно. А тот, на чердаке, старался, насвистывал: «юу-юу-юу-юу-ю».
— Мама, кто это свистит? — спросил Никита.
Матушка подняла брови, не отрываясь от книги. Аркадий же Иванович, линовавший тетрадку, немедленно, точно того только и ждал, проговорил скороговоркой:
— Когда мы говорим про неодушевленное, то нужно употреблять местоимение что.
«Буууууууууу», — гудело на чердаке. Матушка подняла голову, прислушиваясь, передернула плечами и потянула на них пуховый платок. Еж, проснувшись, задышал носом сердито.
Тогда Никите представилось, как на холодном темном чердаке нанесло снегу в слуховое оконце. Между огромных потолочных балок, засиженных голубями, валяются старые, продранные, с оголенными пружинами стулья, кресла и обломки диванов. На одном таком креслице, у печной трубы, сидит «Ветер»: мохнатый, весь в пыли, в паутине. Сидит смирно и, подперев щеки, воет: «Скуууучно». Ночь долгая, на чердаке холодно, а он сидит один-одинешенек и воет.
Никита слез со стула и сел около матушки. Она, ласково улыбнувшись, привлекла Никиту и поцеловала в голову:
— Не пора ли тебе спать, мальчик?

Вообще, для градации отношений между формой и содержанием в тексте, я бы предложил следующую шкалу из 4 пунктов — от абсолютно трезвого взгляда на действительность, до совершенно хмельного:
Объективный взгляд (тексты содержания):
1 Текст описывает мир натуралистически, без изысков, как в плане общей композиции, так и в плане языка.
2 Повествование близко к жизни, но дано как бы хмельным языком, полным риторических тропов и художественных допущений.
Субъективный взгляд (тексты формы):
3 Реальность в тексте существенно искажена (нимфы, упыри...), но описана стёртым литературным языком.
4 Реальность галлюцинаторна и описывается с вмешательством в правила грамматики.

В случае с Толстым, думаю, уместно говорить о 1 позиции в данной схеме. Соответственно, при анализе выбранного фрагмента центральное место должно быть отдано содержанию, а не выражению.

Замечания по содержанию
«Детство Никиты» это сборник заметок любящего отца, в которых он аккуратно запечатлел несколько по-настоящему важных моментов из жизни своего подрастающего сына. Душевный отклик у читателя в данном случае возникает как результат сопоставления себя с Никитой, не отождествления, а именно сопоставления. Притом гендерная, возрастная или ещё какая-нибудь принадлежность читателя не существенна — текст оказывает одинаково магическое воздействие (в смысле чувства родства) на мужчин и на женщин, на детей и на взрослых, на ювелиров, политиков и таксистов. Почему?
Видимо, дело в том, что Никита здесь не субъект, а объект наблюдения; настоящий субъект, — хоть он и скрыт от нас — это Толстой. Его любящий взгляд чувствуется в той ласковой иронии, с которой подаются события фабулы, в изящности слога, наконец, в подробных описаниях обстановки, о которой Никита без направляющей руки не мог бы составить точного представления. За ребёнком постоянно посматривает родительский глаз — вот почему текст оставляет впечатление родства.
Хотя содержание в целом жизнеподобно, в тексте имеются художественные допущения: ёжик и кот подражают хозяевам, ветер — скучает, а журнальные иллюстрации готовы ожить. Неизвестные детскому сознанию слова и ситуации получают вольное толкование, фантазия за Никиту достраивает то, что им ещё не изведано или что ему пока непонятно, всё в жизни Никиты пронизано выдумкой, сказкой, и значит — одушевлено. Это тоже в сумме даёт чувство вселенского родства. Через одушевление, наделение мыслью или какими-нибудь иными человеческими способностями всего и вся мы чувствуем свою сопричастность происходящему.
Толстой, в отличие от Бунина не отдаляет описываемую ситуацию, она в мелочах рисуется в сознании читателя, поэтому наиболее часто используемым в «Детстве Никиты» видом выражения эмоций служит прямое их называние.
Фактурность — ещё одно средство суггестии в повести. Эмоция создаётся за счёт нарядности деталей, за счёт точной очерченности предметного мира и незамутнённости детского зрения. Бахтин, оценивая стиль Толстого, пишет: «В “Детстве Никиты” всё повествование построено на деталях <...> Все моменты даны в представлении Никиты, но так, чтобы их можно было вылущить и видеть помимо Никиты».
Итак, чтобы усилить впечатление родства на уровне содержания, необходимо уже не косвенное, но действительное присутствие языковой личности внутри текста, которая будет осуществлять неустанное, хоть и неприметное наблюдение за родным человеком и высказывать свои оценки, путём любовного описания предметной среды, как чего-то живого, одушевлённого.

Замечания по форме
На уровне абзаца:
Повествование Толстой ведёт от третьего лица, что только усиливает эффект подглядывания. Пусть бессознательно, но мы всегда помним, что это не Никита описывает свои впечатления, это его отец описывает их за него. Внимание рассказчика обращается на Никиту, а Никита весь сосредоточен на внешнем мире — его восприятие обращено к вещам, животным и другим конкретным, чувственно-воспринимаемым данностям.
Порядок «смены планов» тоже представляет собой некоторый интерес. Внимание переносится в основном с видимого на слышимое, причём достаточно произвольно. Характеристики вкуса и осязания практически отсутствуют...
В текстах содержания, к которым следует отнести и «Детство Никиты» повествование чаще всего строится как цепь мотив-действие-событие-реакция, где первое и последнее звенья относятся к внутренней жизни героя, а два центральных — к тому миру, в который герой помещён волей автора. В повести легко находятся почти хрестоматийные примеры указанной последовательности. К примеру, Никита слышит вой ветра на чердаке — так формируется мотив, который, затем, воплощается в вопросе к матери. Вместо неё отвечает Аркадий Иванович — это событие. Оно в свою очередь оборачивается реакцией — Никита воображает ветер живым. Всё это указывает на высокую степень связности и цельности повествования.
Соответственно, чтобы усугубить чувство родства в текстах с нажимом на категорию родства, необходимо ещё больше увеличить роль этих показателей.

На уровне предложения:
Синтаксически текст организован гармонично. Он не слишком затейлив, но он и не прост, по крайней мере, для такой структурной организации предложений требуются серьёзные навыки в работе со словом. Можно отметить «речеобразность» стиля. У Толстого практически отсутствуют абстрактные понятия, всё предельно конкретно, зримо, и потому ощущается как нечто по-домашнему тёплое. Довольно часто фразовое единство принимает подчёркнуто нелитературный — разговорный вид: «На одном таком креслице, у печной трубы, сидит “Ветер”: мохнатый, весь в пыли, в паутине. Сидит смирно и, подперев щеки, воет: “Скуууучно”. Ночь долгая, на чердаке холодно, а он сидит один-одинешенек и воет...»
Для усиления значимости понятия «родное» в глубинных смысловых пластах текста, и по складу своему и по лексике предложения должны быть близки к повседневным разговорным привычкам, вплоть до отказа от литературного языка.

На уровне слова:
Толстой много и охотно использует поговорки, фразеологизмы, весёлые присказки. Из риторических тропов наиболее любимы им олицетворения, сравнения и метафоры.
Следовательно, чтобы гипертрофировать чувство родства в тексте, необходимо во множестве применять указанные тропы к широкому кругу описываемых предметов и фактов.