Рассказ с пороком

Закрылась тяжёлая дверь КПП. Муравьев сошёл с крыльца, осмотрелся и бодренько зашагал вдоль улицы.
Это был крохотный военный городок в Оренбургских степях, на границе с Казахстаном. Близился полдень. Июнь. На тихих улицах изредка появлялись прохожие, ещё реже — проезжала маршрутка. Город поделён на две части. В одной, — чистой, светлой ухоженной, — располагались огороженные территории дивизии, госпиталь, дома и общежития офицеров, спорткомплекс и комендатура; в другой, — грязной и бедной — слободка из полусгнивших бараков для рабочих горно-обогатительного комбината.
Осенью и зимой солдат выводили на улицы убирать листву или снег, и в такие дни Муравьев мысленно составлял карту города. Теперь, отслужив своё, он шёл и думал, что знает эти кварталы вдоль и поперёк; он помнил, где магазины и школа искусств, где кафе, местный суд и администрация и по какой тропке нужно пойти и куда позже свернуть, чтоб добраться до полигона. Следуя этой воображаемой карте, он шагал вдоль чисто выметенных тротуаров, изредка занося руку, чтоб поприветствовать старшего званием.
В кармане его новой х/б-шки лежали военный билет, деньги, талисман в виде женщины с кувшином на голове, который сделал он сам, будучи в карауле, и, — вместо билета на поезд, — требование. Он вспоминал, как его привезли сюда в пыльном фургоне, называемом кунгом, как вывели под палящее солнце на плац, как определили место в строю и повели в карантин. Как неуютно он себя тогда чувствовал! И вот, два года спустя, он шёл по тем же самым тротуарам, но уже не в строю, и шёл, — он с радостью думал об этом, — в последний раз.
Казалось, жизнь — праздник. Не потому, что бордюры, столбы и стволы тополей были тщательно выбелены, и не потому, что кусты вдоль дороги были ровно подстрижены, а появлявшиеся машины в одиночку подолгу стояли на светофорах, отчего даже облака в синем-синем небе, наверное, хотели и слава богу! не могли, казаться квадратными, но потому, что Муравьев теперь, как будто и впрямь чувствовал некоторую гордость за себя. За то, что он повзрослел. Конечно, это была глупая юношеская гордость за то, что само по себе никак не могло стать предметом гордости, но Муравьев этого не понимал, и не желал понимать, он просто радовался своему новому статусу, своей молодости, своему уже недалёкому и обязательно светлому будущему.
Он оказался на площади, которая служила условной границей между посёлком рабочих и жилмассивом военных. Здесь, напротив фонтана и сквера с памятником космонавту Комарову, высился торговый центр «Лавина». Шустро взбежав по ступенькам, Муравьёв скрылся за раздвижной дверью. Внутри пахло уютом и приятным равнодушием, от которого он напрочь отвык за два года службы. Люди, ходившие туда-сюда, не обращали на него никакого внимания, они покупали, смотрели, разговаривали, словом жили свои глупые жизни и эти жизни с его, Муравьева, судьбой никак не были связаны.
На витрине киоска, где торговали разной подарочной мелочью, искрились под солнцем дешёвые китайские часки с синим блистающим циферблатом. Муравьев внимательно и упрямо глядел на кварцевые эти часы, так они ему нравились. Простецкая безделушка казалась великим сокровищем, которое лучше носить возле сердца и на которое можно молиться, если случиться несчастье. Минуту стоял он задумчиво перед витриной, и солнце сквозь окна жгло спину, и люди шумели, как океанский прибой, безучастно, бессмысленно, и ему захотелось уснуть прямо здесь, на полу, под часами на тысячу лет и пусть спешащие по своим делам люди переступают через него, а он будет сладко и счастливо спать, а как проснется, вокруг будет та же пустынная степь с клочками травы, объятая тем же сияющим солнцем…
— Часы за двести семьдесят, — Муравьев протянул деньги в окошечко.
Продавщица подала кругляшок; щёлкнул искрящий браслет на запястье. Муравьёв поднялся на эскалаторе во второй этаж. Запахи пищи заставили его войти в кафетерий. Нужно было съесть что-нибудь. Сама эта мысль, что он волен, не торопясь, выбирать себе блюда, и что выслушивать его будет ласковая официантка, была настолько приятной, что он, уже поедая салат из морепродуктов, все продолжал крутить её в голове — как котёнок, играющий с клубком ниток.
Пообедав, Муравьев отправился на автостанцию. Его автобус уходил через два часа, но делать все равно было нечего, поэтому он решил оставшееся время провести в помещении, бестолково исследуя график прибытий и отправлений, переглядываясь с девушками, покуривая у входа. Когда подошла очередь, он получил билет и вылез на улицу, где ярко светило солнце и безмятежно дул ветерок. Снаружи близ здания прохаживались две матроны с детьми; грузный широколицый казах дремал на скамейке; дворняга вытаскивала из урны какие-то пакеты, потом жевала их и глотала; прыгали воробьи в пыли, — было мирно и скучно, никто не орал и не бегал, никуда не нужно было спешить, и ни за чем не надо следить и ни от кого — прятаться. Муравьев распечатал только что купленную пачку сигарет, затянулся, открыл банку с колой, глотнул, и вновь затянулся…
На плечо его опустилась рука с грязным ногтем. В шаге стоял Шеин, старый знакомый. По приезде, когда всех новобранцев вселили в казарму на карантин, Шеин спал на соседней койке. Они часто болтали тогда от нечего делать и Шеин говорил, что срок его службы подойдет к концу 12 июня, как и срок службы Муравьева, и они, может быть, вместе поедут домой. Все это давно позабылось под грузом невзгод и забот и вот теперь, два года спустя, когда они встретились, вдруг чудом воскресло в памяти.
Они ухмыльнулись, пожали друг другу руки. Шеин рассказал, в каком полку он служил; рассказал, чем и как занимался на своей должности, — он обслуживал системы связи; рассказал, что с ним было и чего никогда уже больше не будет, а ещё много мечтал об усладах, какие пошлёт ему долгая бурная жизнь.
Через два часа подкатил ЛиАЗ Муравьёва. Залезая внутрь, он крепко обнял Шеина и пожелал ему хорошей дороги…
В девять вечера, когда автобус остановился на площади в Оренбурге, Муравьёв выбрался из салона невдалеке от вокзала. Предвечерняя свежесть стекала в подземные переходы, пряталась по закоулкам. Он подался в зал ожидания, там казалось теплей и уютней. Муравьёву теперь предстояло найти  закут комендатуры, где он смог бы поставить печати на требование. Впрочем, долго искать не пришлось — эти несколько букв различались в листве за дорогой. Скоро он всё оформил как надо и, не торопясь, направился к кассам. Когда прошлым вечером Муравьёв получал требование в штабе дивизии, капитан Степин сказал, что ему подойдет любой поезд до Нижнего.
— Здрасьте. — буркнул он, двигая ящичек, куда секундою раньше бросил военник и требование, — Мне нужен поезд на Новгород.
Кассирша что-то проверила в базе данных, а после ответила:
— Завтра, 11:30.
— У меня сегодня по требованию.
— Сегодня мест нет.
Муравьев расстроился. Кассирша, уже было засунувшая документы обратно в ящик, подняла голову, но, увидев застывшее в безмолвной просьбе лицо, жалостно выдохнула,
— Ох-х, ладно, счас.
Пара очередников, стоявших сзади него, зароптала и чтоб хоть как-нибудь защититься от этого недовольного ропота, от этого злого внимания, Муравьев втянул голову в плечи и налёг на мраморный подлокотник. Кассирша тем временем переключила микрофон на внутреннюю линию и теперь, виноватясь, балакала с кем-то из справочной.
Вскоре явилась дежурная по вокзалу. Это была элегантная женщина в том обаятельном возрасте, когда в мыслях и действиях уже проявляется безотчётное материнское чувство, но лицо и фигура хранят ещё прелесть девичества. С милой трогательной улыбкой дежурная повела его вдоль состава к начальнику поезда. А тот полистал документы, затем наклонился над дембелем, как над маленьким и еле слышно потянул носом. Муравьёв отшатнулся.
— Не пьяный ты?
Муравьев покраснел. После армии это выглядело унижением. Но начальник уже возвращал документы дежурной. Деловито сказал:
— Ладно. Давай в 3 вагон — к Одинцовой. — и добавил, кивнув Муравьёву, — Будешь водку пить — высажу!..

Никто б не поверил тогда в то, что этот застенчивый, понукаемый всеми детёныш, спустя два десятка лет будет манерно прохаживаться вдоль пирса в стране вечного лета и нерушимого оптимизма в самом благородном наряде, какой только можно себе представить на статном теле мужчины. Мог ли кто-нибудь предугадать его великую будущность, рисковал ли пророчить хоть что-нибудь, вбивая сваи тугих утверждений на гноище смутных предчувствий? И я, будучи рядовым легионером в лагере наблюдавших жалкое бытие этого человечка в лучшей из своих иллюзий предуготовлял ему роль обыкновенного ремесленника, женатого, может быть, на одной из работниц большого швейного предприятия, помышляющей лишь о еде и других чаяниях тела. Однако не все наши догадки, даже и те в неизбежности которых нисколько не сомневаешься, даже и эти догадки нельзя полагать разновидностью фактов, ибо мы не имеем прав считать вечность изученной. И вот, снова с ним встретившись лицом к лицу, в пределах слышимости речений вод морских я, изумлённый преображением, вопросил:
— Возможно ли это?

Муравьёв стал известнейшим журналистом. Впрочем, попутно обрёл он ещё тягу к выпивке, а равно заботу о «женском вопросе», что не могло не поганить его безмятежного счастья.  Так что его юношеское стремление к светлой жизни с тех пор стали мутировать и превращаться в точно действующий, отлаженный алгоритм.  Был, к примеру, свой алгоритм для общения с слабым полом.
В возрасте 25 лет Муравьёв женился на девице много младше его. Произошло сие из-за минутного увлечения, разрешившегося беременностью и помолвкой. Но любви в этом не было, потому Муравьёв изменял жене с первых дней брака. Они тяготились друг другом пять лет и в конце концов развелись. С этих пор Муравьёв стал внимательней, осторожнее.
Как и прежде ему хотелось «завалить красивую девушку» и чем краше она была, тем охотней он брался за дело. Где б судьба не столкнула его с милой да чистенькой барышней, он тотчас увязывался за ней. Но теперь у него появился подход, он делил своих пассий на 2 категории:
1.) полносемейные;
2.) неполносемейные (а по-другому — стервы).
Если с первыми он без опаски ввязывался в отношения, то вторых выпроваживал сразу после соития.
Муравьёв действовал так: при знакомстве он силился вывести девушку на откровения: ждал, когда та сама скажет что-нибудь об отце, или же ненавязчиво подводил разговор к этой теме. Важно было узнать, каковы были беды, злосчастия и неудачи в жизни юной особы, а главное — как отец успокаивал дочь после этого. Нужно просто скопировать метод родителя, а затем с совершенным спокойствием тянуть девку в постель. 
У неполносемейных, впрочем, тоже мог быть какой-нибудь значимый человек мужского пола — он замещал им отца. Таковых Муравьёв тоже относил в 1 категорию.
Находясь в состоянии вечного поиска, Муравьёв отмечал, что свободных девушек из неполных семей куда больше. Этих, обделённых отцовской заботой, он именовал стервами. Они тоже бывали двух типов:
а.) меркантильные стервы;
б.) стервы гулящие.
Меркантильные жаждали одних денег. Они казались бездушными, так что их главная ценность сводилась к постельным игрищам. Они, впрочем, легко отдавались, если видели, что мужчина готов на них тратиться. Многие на пике фальшивили…
Гулящие же не распоряжались своим телом вполне, зато объятия их были жарки. Ещё почему-то они любили татуировки. «Татуированная женщина почти всегда блядь» — приговаривал Муравьёв. «Особое внимание к телу — равно порок».  Переспать с гулящей стервой из неполной семьи проще простого, для этого даже денег не надо. Нужна лишь похоть в глазах и уверенность в собственных силах. Впрочем, ещё важно было не выглядеть смешно в момент домогательств, поскольку, если предполагалось овладеть утончённой особой (а таких тоже много было среди гулящих), то они легко улавливали смешное в чужой похоти, так же как видели они и лживость. И значит — нужно было по-настоящему довериться страсти, никакой расчёт тут не помогал.
Порой, а впрочем всего несколько раз, попадался ему у и ещё один тип женщин. Эти были из полных семей, были хорошо воспитаны и образованы. Таких называл он неуправляемыми. Чрезвычайно самостоятельные и хитрые, они руководствовались какими-то своими неясными соображениями в выборе мужчин, а потому сами вступали в контакт, причём делали это в такие моменты, когда Муравьев даже не помышлял о постели или хотя бы романтике. Такие женщины его пугали. Он чувствовал себя слабеньким рядом с ними.
Девушки старше ему тоже не нравились. Они уже опытны, любые слова их и мысли, чувства и взгляды на жизнь казались старинной давно надоевшей всем выдумкой. Зато за молоденькими любил он приволокнуться. Эти ещё искали себе «шаблон» и потому были обворожительны.
С годами он вовсе откинул баб из второй категории, а в схватке за первых проигрывал и внешностью и возрастом более молодым соперникам, а потому наука соблазна казалась ему всё скучнее. Он чувствовал, как жизненный дух, страсть и прыть исчезают. Но не вполне, а скорей замещаются чем-то новым, ему неизвестным, непроработанным…  
Так он переключился с женщин на алкоголь. В отношениях со спиртным, впрочем, тоже имелись тонкости…