Преображение

Неделю назад Агапова уволили с оптового склада, где он целый год вкалывал в числе грузчиков. Всей зарплаты ему не дали тогда. Теперь, просидев восемь дней на диете из соли и макарон, Агапов вырвал у шефа остаток и плёлся в пивную, почёсывая иногда небритую шею, а иногда выдумывая себе алиби, которое могло умилостивить жену вечером, когда он вернётся домой. Агапов боялся остаться без денег на зиму, боялся гнева жены и запоя, но больше всего — голодной зимы. Где-то за памятью при нём оставалась пара идеек по трудоустройству, но обе они — он догадывался — даже и отдалённо не походили на то, что можно было осуществить наяву.

Он шёл и вздыхал, низко повесив голову. А оказавшись в парковом баре с табличкой «Bar Duck», взял сухарики, пару пива, и принялся разглядывать посетителей, беседовавших за соседними столиками. Рядом гуляли компанией два парня-разбойника, две шалавы. На липком засаленном столике выл телефон. Парни лениво болтали о чём-то, а женщины жались к ним, засовывали руки под куртки своих кавалеров и обмусоливали им подбородки, отчего иногда на покоцанных рожах вскрывались тухлые дыры улыбок. У входа, за хромым столиком сидел тощий мужик со вздувшимися в запое веками и трясшимися руками. Подняв стаканчик «Государевой прихоти» в сто двадцать пять грамм, он прильнул к нему как к исцеляющему источнику и, не отрываясь, всего его вылакал. Потом он бережно двумя руками достал из кармана очищенное яйцо, обнял его губами, высыпал в рот щепоть соли из блюдца, и вышел удовлетворённый.

Отхлёбывая пиво, Агапов рассеянно глядел круг себя, думая лишь о том, что вот-де он сейчас встанет и должен будет пойти домой, где трубы не греют, а бельё вывешено прямо над плитой, на которой жена варит жёлтенький суп; где деточка его, милая его Катенька, — Агапов весь сжался от приступа нежности — разрисовывает куклу фломастером или смотрит Диснея по видику, весь день голодная и... — Агапов проговорился — и всеми бро-ошенная... Моя деточка!.. — в эту секунду он встретил оценивающий взгляд соседа и сразу добавил с деланной ненавистью — Достало всё, бляха-муха!..

Если полы в помещении грязные, а запах — сивушный, то и заполнено оно сбродом. Выказывать слабости перед сбродом — жуткая глупость. Произнося «Моя деточка!», Агапов помнил об этом, но сила и глубина чувства, которое он испытал, обязывали его как-нибудь среагировать и он не сумел сдержаться. Конечно лучше было найти заведение чище и подороже, где пьют солидные важные люди, но таковых заведений Агапов чуждался. Нет, даже больше — он презирал их. Лишь забегаловки типа «Bar Duck» со своей грязью и вонью казались землёю обетованной, придя на которую нищий может стать барином хоть на миг. Шлёндая возле новых кафе в часы скидок, он не разглядывал светившиеся витрины с запечатлёнными в них ангелами-официантами. Его не интересовало возвышавшееся над барною стойкой многообразие напитков, его не прельщали загадочные орнаменты на стенах и расстеленные повсюду ковры с густым ворсом. Если же у него, проходившего мимо, изредка и появлялось желанье зайти, он говорил себе: «От сверкающей мишуры, то же самое пиво там не вставляет» — и тут же признавал своё высказывание абсолютно справедливым, так что едва забрезжившее желание угасало само собой. К тому же он думал, что новомодные и оттого как будто враждебные его натуре украшательства, церемонии, тонкости этикета каким-то немыслимым образом мешают проявлениям той особенной, побуждающей к пьянству горькой жалости, переживая которую, Агапов, казалось, очищается от всех своих грехов. Он любил это состояние, и будучи трезвым, скучал по нему и подсознанием его ждал, как нисхождения какой-то духовной силы. Теперь, вспомнив о дочери, он пережил первый порыв этой жалости, и со вторым, — он знал, — вечерние посиделки легко могли перейти в трёхдневный запой. Когда ж, выпивая, он начинал сожалеть о чём-нибудь, тогда он лишался всех денег. Поэтому он сейчас же приник к кружке с пивом в надежде, что пиво пробьёт комок в горле, а после порывисто шагнул к выходу. Но пиво, конечно, не растворило душевной тоски и он, немного посовестившись у дверей, таки сдался, и заказал пузырь водки.

Часом позже, выбираясь на воздух, Агапов упал: он поехал на льду возле двери, а затем распластался в ногах прилежного дяденьки. Пожелав с какой-то неясною целью заглянуть в приторно пахнущую тошниловку, тот как раз взбегал по ступенькам наверх. Дяденька аккуратно захохотал, и, перешагивая через Агапова, посоветовал быть осмотрительней. Немного обидевшись, Агапов привстал, закурил, сбил снежок с засаленной куртки, и побрёл в знакомую сторону с какой-то злорадною наблюдательностью.

Ему до жилья — минут двадцать пешком, проулками же можно добраться и за пятнадцать, но без закуски ужравший пол-литра Агапов теперь не хотел даже и думать о том, чтоб идти напрямик. Наоборот, с удовольствием слушая хрусты свежего льда, сковавшего лужи, он пошёл к дому в обход — через реконструируемую церковь.

Тьма окутала город. Люди в улицах поредели и те немногие, которых можно было ещё застать, ждали маршруток на остановках или тащились с покупками, готовые тоже вот-вот исчезнуть и появиться уже в тёплых окнах многоэтажек. Агапов не забыл деликатного наущения дяденьки и, проходя мимо них, старательно выискивал в пакетах, в руках, в лицах, какой-то объединяющий алкогольный признак. Много раз ему представлялось, что вот та характерная выпуклость на рюкзаке или эта припухлость под глазом не может быть вызвана ничем другим, кроме как — любовью к спиртному. Каждое такое сходство, истинно подтверждая каким-то образом принадлежность Агапова к лучшим сынам народа, тем самым будто бы и оправдывало его в его же глазах, да оправдывало так явно, что он с упоением вздрагивал и смотрел на людей с припухлостями или выпуклостями как на близких, и два раза даже подмигивал особо нравившимся.

Пью! — сознавался Агапов — Да, я пью! Ну и что... Раньше как говорили: «Пьянству — бой!» А чего добились? К чему пришли? Все трезвенники сами теперя бухают. Потому как не верили они в то, что делали... А я пил и раньше, и сейчас вот... И з-завтра буду! Ибо верю, что русскому хорошо, а немцу — смерть!.. Пхррр! — Он чихнул и, пытаясь вытянуть убегавшую в нос соплю, вымазал воротник — Говорили мужики на работе, мол печень-то у тех кто по-умному пьёт, не сдыхает, а пере... рождается...

Так он бормотал, мотаясь вправо и влево, пока не оказался перед заграждением с вывеской, на которой было отпечатано крупным шрифтом: «Реконструкция Храма на реке Вотке». ИНН 626356104

Здесь, на территории храма стихийно образовался переход связавший параллельные улицы. Переходом пользовалось полгорода и к нему все давно привыкли, иным даже думалось, что это безлюдное место отмечено на картах по типу проезда иль переулка. Так что Агапов без боязни пролез между досок в огороженную тишину и встал там, пытаясь сориентироваться.

Фонари сюда не заглядывали. Один прожектор, упиравшийся лучом в ворота, висел на будке охранника, другой — на заборе, его луч освещал парадную стену, отчего тень всего храма владела тем самым местом, где теперь был Агапов. По этой же стороне, в двух шагах от забора, лежала река, а потому никакого освещения тут не предполагалось, зато возле самой церкви привязаны были две псины мифических размеров, лаявшие день и ночь и гремевшие цепями. Почуяв крадущегося, сторожевые разразились пёсьими матюгами в его сторону, заставив Агапова схватить мохнатые доски ладонью, и даже прижаться к ним пузом, чтоб ни на шаг не нарушить краёв дозволенного, невидимых в сумраке. Он медленно пошёл, ища глазами выходную дыру в заборе, и тут что-то сверкнуло справа; что-то огромное, серебристое... Агапов бросил в сторону случайный взгляд и снова уставился пред собой, пытаясь различить выход, но по всему абсурдность картины, которая мелькнула с угла, настолько была потрясающа, что он сейчас же обернулся к ней телом и произнёс в скоротечном безумии:

— Боже мой!

Сквозь пыль, поднятую утром и до сих пор ещё не рассеявшуюся, в омуте неба прорезалась луна и освещала теперь уже полностью восстановленный пузырь — Да! Самый настоящий пузырь! — храма. Агапов глядел и не понимал, новый ли это стиль в соборной архитектуре или некий единственный в своём роде эксперимент, но только одноглавая белокаменная церковь, после реконструкции сверкала стеклом точь-в-точь как много увеличенная в масштабах Бутылка. Стены бывшие ступенчатыми выровняли идеально; все углы, все изгибы сделали обтекаемыми; на место купола, золотого купола со крестом, поместили крышечку и даже резьбу было видно из под неё. Агапов хотел было перекреститься, но рука только поднялась ко лбу, как тут же безвольно сама и опустилась — так его поразило представившееся.
Вот она — современность! — обрадовался Агапов — Из старой похабной церквушки... и такую красавицу... А всё твердят, что отсталые... бездуховные!

Минуту он восхищался новоявленным храмом, не смея дышать перегаром на святом месте, но имея при том один удивительный, зародившийся в виде мелочного интереса и выросший затем до размеров соблазна, вопросец за пазухой:

— Неужто стеклом покрыли?! А ну-ка...

Наклонясь, он нащупал булыжник побольше и, ударив по нему пяткою, высвободил из лунки, затем поднял, нацелился кое-как, и кинул в Бутылку, мечтая конечно, что из трещины хлынет к нему содержимое. Вместо этого раздался резонирующий звон, немного отличавшийся от колокольного тоном и частотою звучания. Собаки взвыли ещё злее, запрыгали где-то совсем рядом, лязгая зубами и цепями; повернулся прожектор с будки охранника, повернулся и заскользил вдоль забора, ища виновного, но Агапов уже вылезал наружу и раздумывал как идти: вернуться ли в парк или обходить ещё дальше — за церковью...

Гром-ада! Вот оно... — восторгался он, возвращаясь на прежнее место, — Такую не одолеешь, не-е. Всем народом нужно... А молиться — к чёрту! Бога всё равно нету. Обманули и... и с богом! Светлое будущее, то, сё... Это всё дурь... Душу, — Он схватил выправившиеся полы рубахи и, обнажив тугой волосатый живот, повторил громче, словно преследуя кого-то убегавшего, — вот душу-то челов-вечес-скую! Куда пристроить?!.. Осиротела... душа-то! Развратили, да... переломали её, но ведь не бросают же... Не отказываются от неё. Видал, как выкрутились! Нет, ну как огрызнулись, видал!

Агапов расходился всё громче, пугая прохожих. Три раза он попросил закурить, и в двух случаях его просьб не поняли, угостившему же Агапов тотчас стал надоедать рассказом о какой-то бутылке. Внутри неё будто бы плавает пьяная паства, а батюшка, телом которого заткнуто горло, поёт по всем отходную. Впрочем, встретившийся не захотел слушать чужих синих бредней и быстренько с Агаповым распрощался.