Почти по Шекспиру: жизнь — бродячая тень, тень бродячей собаки. Окончание
110 лет назад, в ночь с 31 декабря 1911-го на 1 января 1912 г. открылось Художественное общество интимного театра — арт-кафе «Бродячая собака».
ОКОНЧАНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ . НАЧАЛО ЗДЕСЬ
Из воспоминаний Георгия Иванова
Собирались поздно, после двенадцати. К одиннадцати часам, официальному часу открытия, съезжались одни «фармацевты» — нa жaргоне «Собаки» так звались все случайные посетители от флигель-aдъютaнтa до ветеринарного врача. Они платили за вход три рубля, пили шампанское и всему удивлялись.
Чтобы попасть в «Собаку», надо было разбудить сонного дворникa, пройти два засыпанных снегом дворa, в третьем завернуть налево, спуститься вниз ступеней десять и пнуть обитую клеёнкой дверь. Тотчас же вaс ошеломляли музыка, духота, пестрота стен, шум электрического вентилятора, гудевшего, как аэроплан. Вешальщик, заваленный шубами, отказывался их брать: «Нету местов!» Перед маленьким зеркалом прихорашивались дамы и, толкаясь, загораживали проход.
Дежурный член правления «общества интимного театра» хватает вас за рукав: три рубля и две письменные рекомендации, если вы «фармацевт», полтинник — со своих.
Наконец все рогатки пройдены. Директор Борис Пронин, «доктор эстетики гонорис кауза», как напечатано на его визитных карточках, заключает гостя в объятия: «Ба! Кого я вижу?! Сколько лет, сколько зим! Где ты пропадал? Иди! — жест куда-то в пространство. — Наши уже все там». — И бросается немедленно к кому-нибудь другому.
Спросите Пронина, кого это он только что обнимал и хлопал по плечу. Почти, наверное, разведёт руками: «А чёрт его знает. Какой-то хам!»
Сияющий и в то же время озабоченный Пронин носился по «Собаке» что-то переставляя, шумя. Большой пёстрый галстук бантом летал на его груди от порывистых движений.
Его ближайший помощник, композитор Н. Цыбульский, по прозвищу граф О'Контрэр (они совместно вели сложное хозяйство). Крупный обрюзгший человек, неряшливо одетый, вяло помогал своему другу-партнёру — граф трезв и потому мрачен.
«…Великолепный оратор, недюжий шахматист, — но топивший все свои таланты (в музыкальной композиции очень значительные) в беспробудном пьянстве» (Пяст).
Сводчатые комнаты, заволоченные табачным дымом, становились к утру чуть волшебными, чуть «из Гофмана».
На эстраде кто-то читает стихи, его перебивает музыка или рояль. Кто-то ссорится, кто-то объясняется в любви. Пронин в жилетке (пиджак часам к четырём утра он регулярно снимает) грустно гладит свою любимицу Мушку, лохматую и злую собачонку (изображённую Добужинским на эмблеме кабаре): «Ах, Мушка, Мушка, зачем ты съела своих детей?»
Ражий Маяковский обыгрывает кого-то в орлянку. О. А. Судейкина, похожая на куклу, с прелестной, какой-то кукольно-механической грацией танцует «полечку» — свой коронный номер. (Из-за любви к ней автор «собачьего» гимна Всеволод Князев, гусар и поэт, застрелится в 1913 г. «Сколько гибелей шло к поэту, глупый мальчик, он выбрал эту», — предречёт Ахматова).
Сам «метр Судейкин», скрестив по-наполеоновски руки, с трубкой в зубах мрачно стоит в углу. Его совиное лицо неподвижно и непроницаемо. Может быть, он совершенно трезв, может быть, пьян — решить трудно.
С.Ю.Судейкин. Силует Е.Кругликовой
Здесь цепи многие рaзвязaны —
Всё сохрaнит подземный зaл.
И те слова, что ночью скaзaны,
Другой бы утром не скaзaл. Кузмин
Князь С. М. Волконский, не стесняясь временем и местом, с жаром излагает принципы Жака Далькроза.
Упомянутый в начале текста Барон Н. Н. Врангель, то вкидывая в глаз, то роняя (с поразительной ловкостью) свой моноколь, явно не слушает птичьей болтовни своей спутницы, знаменитой Паллады Богдановой-Бельской, «святой куртизанки, священной проститутки, непонятой роковой женщины, экстравагантной американки, оргиастической поэтессы» (Кузмин). Закутанной в какие-то фантастические шелка и перья.
Уродливый и блеклый Гумилёв
Любил низать пред нею жемчуг слов,
Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,
Евреинов — бросаться на костёр…
Мужчина каждый делался остёр,
Почуяв изощрённую Палладу… Северянин
За «поэтическим» столом идёт упражнение в писании шуточных стихов. (В «Собаке» постоянно проходили различные литературные игры, являвшиеся лучшим доказательством истинного таланта поэта и требовавшие, даже от избранных, полного внимания и собранности.)
Все ломают голову, что бы такое изобрести. Предлагается, наконец, нечто совсем новое: каждый должен сочинить стихотворение, в каждой строке которого должно быть сочетание слогов «жора». Скрипят карандаши, хмурятся лбы. Наконец, время иссякло, все по очереди читают свои шедевры... Однажды к игре не был допущен Г. Иванов, так как не смог предоставить разрешение от родителей.
Пётр Потёмкин, Хованская, Борис Романов, кто-то ещё — прогнав с эстрады «давно уже исчерпавшего кредит» Мандельштама, пытавшегося пропеть (Боже, каким голосом!) «Хризантемы» — начинают изображать кинематограф. Цыбульский душераздирающе аккомпанирует.
Понемногу «Собака» пустеет. Поэты, конечно, засиживаются дольше всех.
Гумилев и Ахматова, царскосёлы, ждут утреннего поезда, другие сидят за компанию. Разговор уже плохо клеится, больше зевают. И только горячится перед стойкой буфетчика «вилонствующий Мандельштам, требуя невозможного: разменять ему золотой, истраченный в другом подвале» (Лившиц).
При возвращении из «Собаки» частенько происходили столкновения с властями.
Однажды Сергей Клычков похвастался, что влезет на чугунного коня на Аничковом мосту. И влез. Разумеется, появился городовой. Выручил всех Цыбульский.
Приняв грозный вид, он стал вдруг наступать на городового: «Да ты знаешь, с кем ты имеешь дело, да ты понимаешь ли… Как смеешь дерзить обер-офицерским детям!» — вдруг заорал он на весь Невский. Страж закона струсил и отступился от «обер-офицерских детей».
На улицах пусто и темно. Звонят к заутрене. Дворники сгребают выпавший за ночь снег. Проезжают первые трамваи. Завернув с Михайловской на Невский, один из «праздных гуляк», высунув нос из поднятого воротника шубы, смотрит на циферблат Думской каланчи. Без четверти семь. Ох! А в одиннадцать надо быть в университете.
Да и нам пора восвояси.
Sind’s Rosen — nun sie werden blüh’n![1]
Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят годы — их не замечаем мы…
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино и счастье той зимы. Г. Иванов
Материалов о необъявленных, экспромтных вечерах почти не сохранилось, да и как можно сохранить сиюминутную реплику, жест, шутку, одним словом, импровизацию, которая в «Собаке» по существу становилась самой жизнью.
То тот, то другой из артистов споёт, спляшет, продекламирует. Публика не стеснялась вслух острить над исполнителями. Последние же, прерывая себя, острили над публикой.
Безумная натура директора кабаре проявлялась неистово — Пронин всем говорил «ты».
Во время вечера он также продолжал здороваться, раскланиваться, пристраиваться к столу: «А, и ты тут, — появлялся он у чьего-нибудь столика и, расцеловавшись, усаживался у собравшейся компании. Пили шампанское, он выпивал бокал, и, вдруг замечая рядом ещё не приветствованных друзей, бросался к ним, потом переходил дальше» (Тихвинская).
Случались и вообще невообразимые вещи. Так, по воспоминаниям Г. Иванова, один раз, перебрав, Пронин поскандалил с одним адвокатом, и дело чуть не дошло до дуэли. Но наутро хороший коньяк сумел примирить обиженного адвоката и несостоявшегося дуэлянта.
Список гостей только известных фамилий можно продолжать очень долго: режиссёры Н. Петров, Евреинов, Миклашевский; это и «красная комиссарша» Лариса Рейснер и эсер Каннегиссер — будущий убийца Урицкого; и артисты балета Е. В. Лопухова, А. А Орлов, Б. Романов; оперы — М. Журавленко, Е. И. Попова, М. Н. Каракаш; драматические артисты Н. Г. Ковалевская, Настя Суворина, В. А. Миронова; композиторы Н. Цыбульский, М. Кузмин (скончался в Ленинграде 36-го в страшной нужде), Вячеслав Каратыгин, Альфред Нурок, М. Ф. Гнесин и Анатолий Дроздов; литераторы С. Ауслендер, В. Пяст — друг А. Блока, А. Толстой, Б. Лившиц, Н. Гумилёв и А. Ахматова, её подружка Олечка Глебова-Судейкина (умерла в нищете, в Париже 1945-го), Г. Иванов (последние годы жизни провёл в голоде и страданиях в приюте для престарелых под Тулоном), Г. Адамович, Северянин, Хлебников, А. Кручёных, Н. и Д. Бурлюки, В. Каменский, Аверченко; художники В. В. Энне, Ю. Анненков, автор портретов многих деятелей серебряного века, братья Сапуновы, А. Клодт, Добужинский, художник и доктор Н. А. Кульбин («умер в первых числах марта 1917 года, пав жертвою своего "динамизма", обуревавшей его жажды деятельности» (Пронин)); певица Зоя Лодий, профессор Андрианов, Е. П. Аничков, архитекторы Бернардацци, Фомин, общий любимец Петербурга клоун Жакомино, прославленные адвокаты и известные всей России члены Государственной Думы...
Это лишь малая часть действовавших в «Собаке» лиц — лишь выборочные фрагменты из огромной мозаики друзей «Собаки». Но и по такому небольшому списку можно сделать вывод о том, какую огромную роль играла «Бродячая собака» в культурной жизни не только Петербурга, но и всей России, и даже Европы. И какое важное значение для каждого из гостей и членов-распорядителей клуба Общества интимного театра имело кабаре.
Нельзя оставить без внимания визиты в Россию таких великих деятелей европейского искусства, как Маринетти, короля итальянских футуристов. Поля Фор — короля французских поэтов. И Эмиля Верхарна. Посещавших «Бродячую собаку» во время пребывания в России.
«Богема — это было общество изысканно-остроумных людей, и ходили туда отнюдь не пьянствовать» (Маяковский).
Г. Иванов иначе как сборищем поэтов-пьяниц «Бродячую собаку» не называл: «Четыре-пять часов утра. Табачный дым, пустые бутылки. Мало кто сидит за столиками посредине зала. Больше по углам…»
«В «Собаке» нравы были застенчивые, оргий и связанных с ними гадостей не было. Сюда привлекали разговоры, споры…» (Пронин).
«Природа, политика, любовь, алкоголь, разврат, мистика — всё это глубоко захватывало меня и неизгладимые следы оставляло в уме и душе» (А. Тиняков).
«…первое же дыхание войны сдуло румяна со щёк завсегдатаев “Бродячей собаки”» (Лившиц).
Подружка Ахматовой Олечка Судейкина
Январский день. На берегу Невы
Несётся ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы,
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году —
Лишь призраки на петербургском льду…
Г. Иванов. Из сборника «Розы», 1931
«И вдруг — оглушительная, шалая музыка. Дремавшие вздрагивают. Рюмки подпрыгивают на столах. Пьяный музыкант [Цыбульский] ударил изо всех сил по клавишам. Ударил, оборвал, играет что-то другое, тихое и грустное. Лицо играющего красно и потно. Слёзы падают из его блаженно-бессмысленных глаз на клавиши, залитые ликёром…» (Иванов).
От лёгкой жизни мы сошли с ума:
С утра вино, а вечером похмелье.
Как удержать напрасное веселье,
Румянец твой, о нежная чума? Мандельштам
Сколько людей оставили частичку своей памяти, часть себя, свою тень в этом небольшом «собачьем» приюте во втором дворе на Михайловской площади. Да и, к слову сказать, продолжают оставлять.
Хочу склонить голову, вместе с вами, дорогие читатели, в память о ярком творческом человеке Владимире Александровиче Склярском (1947–2011). Воссоздавшем «Собаку» потомкам. Посвятившем всего себя, своё время и свой труд во благо светлого слова — Поэзия! — вбирающего в себя необъятность и вселенской глубины непостижимость, философию художественного смысла.
Склонить голову и вспомнить всех, оставивших тень…
В.Склярский
Как сказала Татьяна Толстая о старом поколении «собачников» (а ведь есть уже новое!):
«Должно быть, они вволю выпили вина в дни своей молодости, на последнем пиру свободы, под сводами "Бродячей собаки". Надеюсь, они пируют и сейчас, в вечности, там, где выплачены все долги, прощены все обиды, а молодость никогда не кончается. Надеюсь, они слышат мою благодарность за то, что они были».
Этими чудными словами мне хотелось бы закончить свой небольшой рассказ-воспоминание. Ретроспективу некоторых великих событий Серебряного века.
А тень «Бродячей собаки» будоражит и будет будоражить умы. Будет зудить и свербеть, как сказали бы футуристы, во всех творческих, ищущих равновесия, сопричастности и согласования с окружающим миром душах.
О тень! Прости меня, но ясная погода,
Флобер, бессонница и поздняя сирень
Тебя — красавицу тринадцатого года —
И твой безоблачный и равнодушный день
Напомнили... А мне такого рода
Воспоминанья не к лицу. О тень! Ахматова
Эмблема кабаре с собакой Мушкой, рис. М.В. Добужинского, 1912
Примечание:
[1] «Коли это розы – цвести они будут!» Гёте
Фото современного кафе