Ночью

             1

Облачная июньская ночь. Переполненный зал сельского клуба. Во тьме, на лавках, вдоль стен кучкуются по два-три человека выпускники: курят, болтают, пьют. Поминутно скрипит дверь. Мерцание телевизора выхватывает из темноты очертания топчущихся пар. На экране — усатая женщина с волосатой грудью. Она, то борется с микрофоном, то пылесосит ковёр. Из распахнутых настежь окон в душную мглу, сквозь гомон и шарканье разносится её неженский голос: «Show must go o-o-on! E-e-e!..»
С улицы входит человек; опустив руки на плечи двух парней, выясняет что-то; пробирается вдоль стены; клонится над спящим в углу; тормошит его,
— Лапша! Лапша, слышь! Э-э! Лапша!
— Чё те?
— Там Корнаухову ебут за клубом... Пойдём?..
— Чё?!
— Корнаухову, говорю, пороть будешь?.. Слышишь?..
— Щас иду.
— Вставай быстрее, а то набегут тоншаевские, потом не дождёшься...
— Да щас...
— Кароч, я пошёл. Давай, догоняй!
Лапша пришёл в себя, сел в углу, харкнул, взглянул на экран. Ярлычок в правом нижнем углу только что сменился, теперь на нём было написано: Максим «Трудный возраст». С первой нотой вся женская половина зала завизжала, с первым словом — хором запела,
— Просто трудный возраст, смя-та-я посте-ель!..
Упираясь в стену, Лапша поднялся, наощупь побрёл к выходу.
На перилах крыльца курили двое: Мотылёв и Калмык. Едва за Лапшой хлопнула, притянутая пружиной, дверь, Калмык сказал:
— Чё, ты, домой?
— Ага, хули... домой! — ухмыльнулся Лапша, — Есть курить?..
Калмык вынул из кармана пачку «Петра», сказал,
— После меня пойдёшь.
— Иди нахуй! Малой мне забил уже, я после него иду...
— Малой уж дерёт её, ёб-те!! — вспылил Калмык, — После него Мотыль, а потом я, а ты — третий...
Калмык спрыгнул с перил, сел на ступеньку. Лапша прикурил, опустился рядом. Мотылёв с ногами влез на перила, заглянул за угол и произнёс, пришепётывая,
— Давай быре, Малой!
С железнодорожной платформы, преодолевая грохот музыки, доносились, то свистки тепловозов, а то гулкие удары от сцепки вагонов. По временам под мягким полночным ветром шелестели кусты сирени, плотной стеной с трёх сторон окаймлявшие бревенчатое здание клуба. Иногда трещали сверчки, иногда, заставляя посмеиваться ожидавших своей очереди парней, приглушённо охала на задах пьяная Корнаухова.
— У Малого елда как у мерина по ходу!
— Насквозь бы только не проебал, ха-ха...
В свете фонаря, напоминавшего издали зеркальце стоматолога, высветился силуэт мужчины. Слегка припадая на левую ногу, мужчина шагал в сторону клуба. Мотыль заметил,
— Копёныч.
Калмык сощурился и подтвердил,
— Да, это Копёныч... Пойду скажу, чтобы не выла.
Калмык обогнул крыльцо, протиснулся в лаз между стеной и изгородью, дошёл по разбитой бетонной стяжке до зарослей сирени и, нырнув в чёрный зев между ветками, оказался на крохотном пятачке, куда все местные тащили девок из клуба, если те были не против. На освежёванном, до жёлтоватого и мягкого, как подкожный жир, поролона, сиденье, с головой, обмотанной подолом платья, лежала Ирка Корнаухова, и на ней, встревоженный шорохом веток, замер Малой.
— Малой, ты заебал! Слазь, бnядь! Там уже Копёныч бродит!
— Копёныч? Где? — Малой вскочил, живо натянул штаны.
— Там...
— Где там-то?!
— Увидишь! Ты только сразу на крыльцо не выскакивай, понял? Послушай, чё, как... — поучал Калмык.
От вида раскинутых женских ног у него сбилось дыхание и набрякло в паху. Он приспустил штаны, лёг на Ирку — от той несло потом и перегаром, — задвигался, забылся.
Малой осторожно подкрался к крыльцу, прислушался...
— Ребята! — позвал на ходу Копёныч. Идти ему оставалось ещё метров тридцать.
— Здрасьте! — Мотыль поздоровался.
— Ребята, тха-ак, — Копёныч остановился в отдалении; нарочито громко, чтобы привлечь общее внимание, заговорил срывающимся, пожёвывающим голосом, — Тха-ак это... что же... Ребята, ведь второй час ночи! Где?! Тха-ак... где, у вас ответственные... это... Кто?..
Чтобы не отвечать, Мотыль юркнул за дверь. Малой медленно вышел из-за крыльца, поздоровался. Копёныч был братом его отца.
— А? Антоха, это ты? — Копёныч подошёл ближе, повелительно положил на плечо племянника руку, — Тха-ак... а ты-ы, а ты... это... разве не у бабушки... это... н-ночуешь?..
— Ну да. — Малой высвободился из-под руки, смачно плюнул, утёрся. Отвалилась дверь, из угольно-чёрного проёма вылезла тень Мотылёва, а за ним тень завклубом — Урядина.
— Тха-ак, Миша! — сразу же обратился к завклубом Копёныч, — Давай это... заканчивай гуляние. Третий час ночи уже...
Не дослушав, Малой поплёлся вдоль тропинки на станцию, где его бабушка служила дежурной по переезду.

2

Купе поезда «Москва — Пермь». Слева, у окна, — за окном угадываются макушки деревьев, — обхватив колени, уронив на них струящуюся волнистыми прядями голову, сидит миловидная девушка в клетчатой рубашке; возле неё, у двери, закинув нога на ногу, щиплет струны темноволосый бородач в закатанных джинсах с удивительным амулетом на шее. Напротив, в картинной позе, парень, — фиолетовый ирокез, тоннели в ушах, штаны из кожи, тельняшка, — и ещё кто-то, чья голова сокрыта склеенным из папье-маше рыцарским шлемом. Этот последний сидит с подобранными ногами, зажав в паху табла, и неуловимым тремором пальцев поддерживает вокальную партию бородатого: 

У-у-у, меня-а-а, до-ма!
Нет, ни-ху-я-а!
У-у-у меня-а-а, до-ма!
Нет, ни-и-ихуя-а-а!
А у-у-у неё-о до-ма!
Бутылочка вис-ка-ря-а-а!
А у-у-у неё-о до-ма!
Бутылочка вис-ка-ря-а-а!
Но она не для меня-а-а-а-ааа-а-а!
Но она не для меня-а-а!
Но она не для меня-а-а-а-ааа-а-а!
Нет! Она не для меня!..

На откидном столике, корнишоны, бекон, хлеб, апельсиновый сок, «Крымское», две бутылки «Державной», пюре б/п «Роллтон», вилки, нож, пластиковые стаканчики, и заряжающееся iPod устройство. Под столиком пакет с объедками.
Парень с тоннелями, — его все зовут Лемми, — разлив водку, раздаёт стаканчики, и, дождавшись когда бородатый, в последний раз ударив по струнам, закинет гитару на верхнюю полку, произносит:
— Да святится Имя Отца!
— За «Очеloveченных» — бормочет «рыцарь».
Все выпивают. Рыцарь, сняв шлем, превращается в лысого юношу с тонкими чертами лица и крупным родимым пятном на шее. Он встаёт, ищет в кармане куртки, висящей на крючке возле двери, сигареты. Оборачивается уходя,
— Айда, попыхаем! 
Остальные, помедлив, следуют за ним.
Поезд сбавляет скорость, близится станция. В тамбуре, отворив дверь в ночь, курит проводница, одетая в красивую синюю униформу с эмблемой РЖД. Позади неё — Лемми, лысый и девушка. Бородатый же, или Коврик, — так к нему обращаются спутники, — топчется в коридоре. По выхваченной из мрака, свечением его КПК, сетке расписания скользит палец: «Н. Новгород, Шахунья, Тоншаево... Тоншаево: прибытие — 2:39; отправление — 2:41»
Блокировка отключена. Меню. Видеосъёмка. Play.

3

Ограбление в Тоншаево 

В кадре полумрак, что-то прямоугольное, синее. Узнаваемый железнодорожный ритм сильно разрежен и вскоре смолкнет. Оператор, сотрясая пространство, шагает вперёд. Открывается, стонет дверь и сквозь грохочущую фиолетовую тьму проступает профиль лысого юноши с полуприкрытыми веками. Приложив пальцы к губам, он тлит уголёк сигареты.
— Рома-ан!
Голос оператора глушит скрежет металла. Импульс. На секунду картинка смазывается и теряется.
Тамбур. В кадре парень (он обнимает девушку), затылок лысого, проводница. Резким движением проводница отбрасывает вовне что-то тяжёлое и громоздкое, встаёт у стены. Озарённая желтым фонарным светом, льющимся с улицы, компания сходит по трапу на платформу.
Глубокая ночь. Полустанок, брошенный посреди леса. Вдалеке огни частных построек, маячки фонарей.
Голос за кадром,
— Итак, ladies and gentleman, группа «Очеloveченные»! Встречаем!!
— У-у-у!!
Картинка сдвигается влево и в кадре появляется девушка, — она делает «козу». Парень, — худые белые руки лежат на её животе, голова с потрёпанным ирокезом клонится к её шее — мямлит:
— Хай... 
— Чувак, семки е?! — в кадр лезет лысый. Выпятив челюсть, точно дебил, он нарочито громко чавкает жвачкой.
Камера откатывается назад, уловляя всех троих в фокус. Человек за кадром:
— Ну что, «Очеloveченные», как вам гастролить по необъятн...
— Ахуенно! — перебивает лысый.
— Очень-очень-очень ахуенно! — бубнит парень с ирокезом в шею подруги.
— Если всё так здорово, то вы просто обязаны зачитать тоншаевцам на-а-аш са-амый пи-издатый фриста-айл!! Лэ-эм?!
— Коврик, отвянь...
— Лэ-эм! — повторяет оператор, — Ну и хрен на тебя! Рома-ан! Ты?!.. Чинк-чинк-пэр-ринк-чинк... Джинг-джинг-пэр-ринг-джинг... Пошёл! Чинк-чинк-пэр-ринг-чинк... Джинг-джинг...
Роман усмехается, смыкает руки на груди, какое-то время молчит, перенимая ритм, и, присев на корточки, наклоняется вплоть к камере:

Я посвя-ща-ю фрис-тайл, всем тем, кто не ку-рит!
Я посвя-ща-ю свой стайл всем тем, кто не ку-рит!
Тот, дни-и-ночи, кто про-во-дил в мен-ту-ре.
Тот, кто попал-ся-с-дурью в на-ту-ре ду-рень...

В эту секунду на асфальт, рядом с тенью лысого ложится ещё одна. Камера смещается вверх и вправо, и с нового ракурса взору открывается участок потрескавшегося, жёлтого от искусственного света, асфальта, несколько изуродованных скамеек, бетонное ограждение и фигура подростка, остановившегося неподалёку. Расплескав краски, оператор подходит к нему:
— Малой, давай ты!.. Чинк-чинк-пэр-ринк-чинк... Джинг-джинг...
— Да не-е... Я не умею.
— Чинк-чинк... Давай-давай! Как умеешь! Джинг-джинг...
Задавив улыбку, подросток подходит ближе и, окинув взглядом шепчущихся позади оператора, читает,

Тут не-е... я ви-дел... за-би-ты-е ок-на...
Это не... ле-том...

За кадром — смех. Камера вздрагивает в руках оператора. Улыбающаяся проводница высовывается из вагона, командует:
— Отправляемся!
Картинка пляшет и мажется, и на секунду, — вид сверху, — в кадре оказываются закатанные джинсы, кеды, окурок. Затем толчок и всё снова приходит в движение: вместо фонарей — долгие искры; вместо отблесков на асфальте — мелькание всполохов; вместо предметов — система штрихов. Слышится свисток тепловоза, сразу за ним — крик:
— Стой, сука!!
Шорох одежд. Шелест листвы. Задувания ветра. Надсаженное бегом дыхание. Чей-то уже далёкий отчаянный возглас: «Съебал, бnядь!» Смутно очерченное лицо. Тьма.