САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.23 - Фонтан свободомыслия)

Начало здесь:

Лев Рыжков: САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (alterlit.ru)

23. Фонтан свободомыслия

Глаза босса сияли. Как у монастырского послушника, измотанного рубкой дров, походами за водой и нудным мастером единоборств, который пока ничему не научил. И вот внезапно, под грузом осточертевшего коромысла открываются глаза. И послушник что-то там понимает.

Вот так же сияли глаза Кукурьева. Ещё он чуть меньше, но тоже существенно, напоминал хэллоуиновскую тыкву, внутри которой полыхал огонь.

— Я придумал! — протрубил Кукурьев. — Ха-ха, пацаны! Я теперь знаю, знаю, что нам делать с Конём Магаданским и его подвигами, Хо-хо! Вам понравится! Оцените изящество!

— Что? Что ты, Федя, придумал? — не терпелось знать Головлёву.

— Ох-хо-хо! Какой у вас гениальный шеф! — распространял вокруг себя лучи странной эйфории Кукурьев. — А вы!.. Вы не цените!

Он обвёл нас пальцем — меня и Головлёва.

Я сидел в офисном кресле — кретин кретином. В расстёгнутой рубашке, с багровым автографом Мэрилина Мэнсона на груди.

А лицо Головлёва вдруг приобрело трепетное выражение. Он был похож на охотника, который боится спугнуть чуткую, сторожкую добычу. Так же и Головлёв боялся потревожить родившуюся в голове его шефа гениальную мысль.

— Мы ценим, Федя! Ценим! Ты — лучший! Самый гениальный. Без всякой пизды.

— Хо-хо! Наливай, Димыч!

Даже мне, знавшему Кукурьева всего вторые сутки (официально — несколько часов), было очевидно, что босс — поплыл. Мне были знакомы эти мутные потоки алкогольной эйфории, уже унёсшие Кукурьева вчерашней ночью в неласковые объятия правоохранителей.

— Федя, а давай ты с нами поделишься гениальной мыслью? — пошёл в атаку Головлёв. — Мы потом нальём, и заодно обсудим.

— Упал-отжался! — рявкнул Кукурьев.

Отжимался Головлёв спортивно, уверенно. Раз пятьдесят точно мог. Но хватило и восьми повторов.

— Встал-налил, — отдал босс новое приказание.

Головлёв с точностью арифмометра разлил остатки водки на троих.

— За меня! — провозгласил Кукурьев и, когда мы стукнулись пластмассовыми краешками стаканчиков из чудо-кулера, выпил первым.

— Что же? Что ты придумал? — уже с каким-то отчаянием допытывался Головлёв. — Скажи же, наконец!

— Подожди! — невозмутимым Чингачгуком выставил перед собой ладонь Кукурьев.

Босс достал сигарету, чиркнул зажигалкой, прикурил.

— Нет, Федя! — застонал Головлёв.

Я не понимал, от чего он предостерегал Кукурьева, но в голосе зама слышалось отчаяние.

— Ха-ха! — прогромыхал босс, от души затянулся и выпустил в потолок струю дыма.

Вдруг мне за шиворот хлынула вода. Обжигающе холодная. Кому-то вздумалось приколоться и вылить мне за воротник рубашки воду? Но кому?

Я обернулся. За спиной не было никого. Вода лилась с потолка. И не только на меня. Ещё одна струя воды живописно разбивалась на макушке Кукурьева и разлеталась во все стороны каплями.

— Ха-га-га! Душик! Душик! — ликовал Кукурьев.

От шока и холода я протрезвел. Что это? Нас залили соседи сверху? Но разве шестой этаж — не последний в этом здании?

— Мы тонем? — спросил я Головлёва, который, в отличие от босса, вид имел вовсе не весёлый.

— Противопожарная сигнализация, блядь, сработала, — зло процедил заместитель Кукурьева. — Федя, сколько раз мы обещали после шести не курить в кабинете? До шести — пожалуйста! Но в шесть они её включают!

— Хо-хо, душик!

— Так, — решительно сказал Головлёв. — Уёбуем.

Кого-то это выражение мне напомнило. Кого-то, кто, может быть, даже рыскал сейчас по улице Правды. Я вдруг понял, что с этого выражения в моей жизни, наверное, начинаются все и всяческие катастрофы.

— Федя, пошли! Бегом! По чёрной лестнице! — надрывался Головлёв. — Сейчас придут!

Не дожидаясь реакции, он схватил кукурьевскую утеплённую кожаную куртку, стал набрасывать на шефа. Тот сопротивлялся. Размахивал руками, курил, хохотал!

— Я срать на них хотел, Димон! — кричал он, пытаясь курить уже промокшую сигарету. — Я свободный человек! Свободный и гениальный! Поэтому если я хочу курить, то я буду это делать!

— Федя! — взмолился Головлёв. — Не начинай! Бежим, родной!

Свалить мы не успели. В дверях появились люди в форме. Один в зелёной, ещё двое — в серой.

— Добрый вечер! Опять курим в кабинете? — официальным голосом спросил зелёный.

Видимо, это был пожарный.

— И пьём, — констатировал один из серых ментов.

— Оформляем в отделение? — спросил другой.

— Как же я вас ненавижу! — громыхнул Кукурьев. — Сатрапы! Всё душите не надушитесь свободную мысль!

— Курить в помещении не надо! — устало буркнул один из ментов.

— Вы придумываете идиотские правила — лишь бы только задушить, пресечь, зажать, истребить в корне!

«Сейчас нас посадят в тюрьму!» — понял я. Ну, прощай, свобода! Здравствуйте, застенки!

— Плюс распитие в общественном месте, гражданин. Вы пьяны, как сапожник, — как-то даже миролюбиво сказал второй мент.

— Сапожники — приличные люди, — возразил пожарный в зелёной форме. — Не эти вот.

— Оформляем, и в вытрезвитель? — спросил мент помладше.

Вытрезвитель! Да! Это куда лучше застенков! Там хоть можно поспать! Пусть на жёсткой койке, но не полу же!

— Да не берут их в вытрезвитель, — Мне показалось, что старший мент сплюнул. — В ОВД жалуются: поступление отсюда больше, чем от какого-нибудь притона. А всё равно их выпускать приходится. Потому что, видите ли, «Творческая интеллигенция».

Воспламенённый яростью Кукурьев очень красиво отщёлкнул безжизненный окурок куда-то на пол.

— Мы уходим! — с какой-то гипертрофированной торжественностью провозгласил он.

Головлёв вздохнул с явным облегчением.

— Как свиньи, — пробормотал пожарник. — Нагадили и уходят, видите ли! А культурные, казалось бы, люди!

— А вы что — кичитесь своим бескультурьем? — прикипел к пожарному леденящим взглядом Кукурьев.

— По-человечески надо себя вести! А не срать в кабинетах. Не вы же убираете!

— Оно меня ещё и воспитывает!

Менты подобрались, вдруг как-то быстро стали они готовы к решительным действиям.

Кукурьев тоже это заметил.

— Расслабьтесь, служивые! — провозгласил он. — Мы уходим! Но не надейтесь... О нет! Не надейтесь и не пытайтесь заткнуть наш фонтан свободомыслия! Мы — люди творческие, мыслим свободно! А вы — насколько фуражка позволяет. Ха-ха!

И мы пошли. Я сам не мог поверить, что ухожу вот так вот свободно. Не в наручниках. Не в застенки. А с сумкой — и куда? К Кукурьеву, наверное.

***

Мы — само достоинство — спускались по лестнице. Самым величавым был, конечно, Кукурьев. Он шёл, высоко подняв голову. И я им, конечно же, гордился. Не меньше, чем он сам собой. Головлёв нисходил по ступеням, храня непроницаемое выражение лица. Старался соответствовать и я. Но где-то на третьем этаже я обнаружил, что так и иду — весь гордый, это да. Но рубашка на мне — нараспашку, автограф помадой — у всех на виду. Как-то это диссонировало с общей торжественностью композиции. Я стал застёгиваться, а пуговицы на рубашке — нет, не слушались. Я чуть не промазал мимо какой-то из ступенек, к тому же мрамор был скользким, как олимпийский лёд. Но падения не случилось. В моё предплечье впились пальцы Головлёва. Немой посыл, который я читал в его взгляде, гласил: «Держи себя в руках, чувак! Исторический момент!»

Да! Это он и был! Исторический момент. И я почти уже застегнул рубашку, когда перед нами возник пост милиции.

— «Интеллигенция» выходит, — сказали сатрапы позади нас.

А они шли за нами. Буквально выдавливали из помещения. Я, как и надо, преисполнился негодования.

Логичным завершением композиции были бы чёрные «воронки», которые поджидали бы нас на выходе. Кукурьев, храня вид князя Меньшикова в изгнании, толкнул дверь. И на нас дохнул обжигающий мороз. У меня как-то очень быстро получилось застегнуть рубашку. И тут же — куртку.

— Туда! — вытянул указующий перст Кукурьев.

Таким жестом основатель-основоположник чего-нибудь там мог бы указывать будущее человечества. Но указывал Кукурьев на ларёк, что располагался на одиннадцать часов от входа.

— Федя, ты точно уверен? — спросил вечно сомневающийся Головлёв.

— А как же! — гаркнул Кукурьев. — Конь же ещё не проставился! Традиция!

Ах, ну, да. Ну, конечно же!

По обледенелой тропинке мы почти дошли до ларька, когда в освещённом пятачке у входа появилась фигура, увидеть которую я, в общем-то, ожидал. Но зачем прямо сейчас? Ааа!

Это был Столбняк. Всё в том же плаще, в шапке-петушке. Он вошёл в круг света. И внутри у меня всё замерло. Нас отделяло метров пять. Мы с Кукурьевым и Головлёвым ещё находились во тьме.

— Стойте, чуваки! — страшным шёпотом завопил я.

Новые мои коллеги застыли. Первым это сделал Кукурьев, но и Головлёв не замедлил. Почти синхронно они обернулись ко мне.

— Что такое?

А что бы им сказать? «Чуваки! Не ходите туда! Там мой конкурент! Видите его? С набитым ебалом? Вот он!»

Но нет. Не мог я так сказать. И я стал плести неведомое. И плести шёпотом, чтобы не расслышал, не распознал Столбняк, который — вот он, был здесь! Он, оказывается, действительно рыскал по окрестностям. Дожидался! И я мог его понять. Идти к враждебной бабке? Да всё, что угодно, было бы лучше общества злобной старухи.

— Чуваки! — шептал я. — У меня плохое предчувствие.

Я не врал — именно оно у меня и зародилось.

— Я так-то, за что меня в регионе ценили, интуицией обладаю, — плёл я неведомую чушь, и сам офигевал от её чудовищности. — Где сенсация, например, сразу чувствую.

— Это молодец! — сказал Кукурьев.

— Но я и жопу чувствую, чуваки! Вот сейчас не надо нам в этот ларёк заходить! — стонал я.

Я боялся превысить уровень громкости и смотрел на Столбняка. Тот был совсем рядом. В трёх шагах. Но этот дятел ещё не почувствовал меня. И вдруг мне удастся убедить коллег не ходить в этот тлетворный ларёк?

— Да что же такого? — загромыхал Кукурьев, а я мысленно молился, чтобы он не назвал меня ни по имени, ни по фамилии. Чтобы он их забыл! — Да мы в этот ларёк каждый день по многу раз ходим? Ты свою магаданскую интуицию забудь! Здесь она не действует!

Мне показалось, что Кукурьев забыл, как меня зовут. Но Головлёв-то помнил. И он как раз открыл рот, чтобы что-то сказать:

— У магаданских ларьков реально получить пизды. Тут реально чуйка нужна! Чтобы избежать, ха-ха-ха!

До Столбняка оставалась пара шагов... Полтора... Один... Сейчас мы столкнёмся. И что я скажу всем? Когда меня узнает этот дьявол с отпизженным ебалом? «Это мой друг? Случайно встретились? Вот да, чуваки, я в Москве — ну, почти никого не знаю, но это мой знакомый». Подозрительно ли это будет звучать? Да более, чем!

Коллеги между тем хохотали.

— Тут Москва! — говорил Кукурьев, не называя меня по имени. Я внутренне молился, чтобы он забыл, как меня зовут.

Забыл! Забыл! Какое счастье!

Хотя до катастрофы оставался шаг. Уже меньше...

Столбняк, только что гнусно прочищавший насморочные ноздри у входа, вдруг содрогнулся. Выглядело это так, будто случайно проходивший мимо невидимый ангел-хранитель от души пнул его в живот мощным каратэ-шотоканом. Столбняк охнул и даже, как мне показалось, подлетел от удара в воздух. Миг, и он, стрекоча ногами, понёсся в темень.

— А что там располагается? — спросил я, указывая в сторону исчезновения Столбняка.

— Телевидение, — сказал Головлёв. — Второй канал.

Значит, у моего отпизженного приятеля до сих пор понос. И это вот кишечное недомогание меня спасло. Блин, надо обязательно записать «Звуки поноса» в профессиональной студии!

Как видите, мысли мои приобретали позитивное направление. Но мне было не по себе. Как будто мне должны были дать по роже, но кулак пролетел в миллиметре. Такое вот лёгкое волнение, хотя на самом деле — конечно, не лёгкое.

Следовало признать, что мне невероятно везло. Так, будто меня охранял не один-единственный, положенный человеку, ангел-хранитель, а словно какое-то подразделение ангелов. Ангельского спецназа, притом. Хотя, посмотрим, правде, в глаза, я ведь — даже не хороший человек. Хороший человек закричал бы Столбняку: «Эй, братан! Бегом сюда! Записывайся на работу!» Но я не мог поступить так. Вот физически прямо — не мог. Так что хороший парень был не я, а вот тот, дрыщущий под проходной общероссийского телевидения мистер Бре-ке-ке.

Кукурьев настаивал на том, чтобы взять четыре «гжелки». Головлёв спорил с ним, настаивал на трёх! Хотя я с утра слышал вообще про две. Ну, да ладно. Ставки растут. В итоге я взял всё-таки три бутылки и какое-то количество корейской капусты, с пачкой пельменей.

Пока я совершал покупку, затылок мой стискивал ужас. Я совершенно точно знал, что из задристанных кустов выскочит Столбняк, увидит меня. А я... Я почти примирился с тем, что он появится. Ну, подумаешь. Я почти вписался в коллектив, хотя пользы пока не принёс, только накосячил. Смогу ли я замолвить слово за мучимого поносом чувака с разбитым ебалом?

Однако Столбняк не выскочил. Мы даже совершенно спокойно вышли из ларька. Кукурьев хранил некую похоронную торжественность, наверное, переживал последствия столкновения с правоохранителями. А, может, думал свою гениальную думу.

Когда мы свернули во двор пятиэтажек, обходя забор стройки, я набрался наглости спросить его:

— Федя, а скажи — вот если ты получил пропуск, и тебя забрали в милицию — как надо себя вести?

— Ну, вообще-то, Эдька, это сложный вопрос. Эти суки в ментуре пропуск обычно отбирают. Но в бюро пропусков заказ остаётся. Так что можно, показав паспорт, получить его ещё раз.

— А многие ли об этом догадываются? — спросил я.

— Нет! — трагически воздел руки над головой Кукурьев. — В том-то и дело! В корень смотришь, настоящий журналист! Сколько авторов мы потеряли! Сколько интересных собеседников! Они просто не добрались до нас из-за этих серых... У, ненавижу!

Ага, понял я. Значит, Столбняк мог бы спокойно зайти в редакцию. Но он не догадался, струсил. Или что ещё. Но все шансы зайти у него были! Были! Значит, сам долбоёб! Значит, я не виноват, если Столбняк предпочёл бесплодно рыскать в окрестностях.

***

В метро, после «Цветного бульвара» я обнаружил, что с нами в вагоне едет Столбняк.

Я повернул голову направо — и упёрся в профиль беглеца из гроба. Столбняк стоял напротив выхода из вагона, спиной к тем дверям, что не должны открываться, что-то бормотал себе под нос. Он спятил! Ну, немудрено. Сердце моё переполнилось жалостью. От Столбняка меня отделяло три головы — одна из них Кукурьева, другая — бабки в беретике, а Головлёв сидел слева от меня.

Я вжал башку в плечи. Но понимал, что это — ни фига не спасёт. Что достаточно Столбняку отвлечься от своего богатого (и бушующего) внутреннего мира и бросить взгляд налево — как вот он, буду я. Тот, за кем он рыскал целый день.

Промелькнула шумная «Чеховская», на которой я пытался вдавить голову в плечи, чтобы она исчезла среди ключиц, как нажатая кнопка. Похоже, удалось. Столбняк не проявлял узнавания. А когда механический голос объявил, что следующая станция — Боровицкая, так и вовсе пошёл к выходу.

«Давай! — мысленно умолял я. — Пиздуй!»

И Столбняк вышел.

— Осторожно, двери закрываются, — сказал вагон.

И тут Столбняк — уже на перроне — обернулся. И... Да. Заметил меня. На заплывшем, избитом его ебальнике промелькнула гамма чувств, которым я уже ничего не мог противопоставить.

Столбняк метнулся к дверям. Но те уже закрывались. Но обдристыватель телеканалов почти успел всунуть в вагон набитую рожу, когда по ней с двух сторон щёлкнули двери. Вагон дёрнулся, остановился.

— Мужчина, освободите двери! — сказал в динамике машинист.

Я успел пережить конец света.

Двери чуть разъехались, освобождая кошмарный столбняковский ебальник. Ничто, казалось, не мешало этому бедолаге впрыгнуть.

Но на помощь снова пришли братья-ангелы. Они вселились в какого-то лысого, сильно немолодого мужика с затылком, как у босса в «Криминальном чтиве». Тот стукнул Столбняка по лбу нижней частью ладони.

Чпок! И Столбняк вывалился на перрон.

А мы поехали дальше. Душа моя рвалась в клочья. Но и счастья это обстоятельство не отменяло.

(Продолжение есть)