Женщина того города (часть 1)

1

 

Прогуливаясь возле остановочного павильона, она видела непостоянное осеннее небо, дорогу — по ней длинными рыжими табунами то и дело носились листья — лес и остриженное поле, над которым кружил рваный целлофановый пакет. От нечего делать, Марина наблюдала, как пакет пригнало ветром к опушке, как, словно что-то возомнив о себе, пакет взмыл вверх, и как повис, схваченный рукой-веткой...
Автобус опаздывал, и Марина уже начинала думать, что рейс по какой-нибудь, ей неизвестной причине, отменён. Поликлиника в Серпухове — она знала — закроется в шесть, а сейчас — взглянула на часы — без двадцати пять. В запас ей оставалось минут пятнадцать, и поэтому всякий раз услышав знакомый звук, (тот, что бывает при движении автомобиля по трассе) Марина поднимала руку, надеясь, что её подберут. Но сидевшие за рулём намеренно не замечали её. Лишь однажды кто-то сбавил скорость, сбавил лишь для того чтобы рассмотреть формы голосовавшей. Провожая взглядом очередной мелькнувший автомобиль, Марина присаживалась на скамью, закуривала и искала что-нибудь, к чему можно было бы прильнуть взглядом. Когда вдали, наконец, появилась маршрутка, она бросила едва начатую сигарету и вернулась под навес, чтобы забрать сумку. Спустя полчаса она была в Серпухове, ещё через десять минут, сдав плащ в гардеробную районной поликлиники, стояла в очереди у окошка регистратуры.
Подойдя, Марина назвалась и попросила выдать ей снимок: на неделе она сделала рентген правой груди. Женщина прятавшаяся за стеклом, на которое алой краской нанесены были данные о медиках, кабинетах, часах приёма, покопавшись в стопке лежавшей тут же, сказала что снимок Марины находится у её участкового врача. Пришлось подниматься наверх — кабинеты принимавших врачей размещались на втором этаже. Очередников в коридоре не оказалось и Марина смогла сразу войти.
Её участковый, Сонников, похожий больше на грузчика чем на врача, низко нависал над столом, читая пособие. Он был близорук.
— Здравствуйте... — Марина заметно нервничала, — то обстоятельство, что результаты оказались в столе Сонникова, а не в общей стопке, не предвещало ничего хорошего.
— Проходите, присаживайтесь. Поздно вы... — рука Сонникова потянулась через стол, ухватила верх стула и развернула его к Марине — Как ваши дела? Боли не мучают?
— Нет, наоборот легче стало. Как вот компрессы с чистотелом начала прикладывать, стало полегче... Как вы сказали, так и делаю...
— А-а, таблеточки для пищеварения принимаете?
— Всё как вы сказали.
— Та-ак... Ладно... Марина Дмитриевна, маммография-то у вас нехорошая. Вот, взгляните.
Он вытащил рентгенограмму из ящика (та заранее была им отложена) включил настольную лампу и, поднеся снимок к свету, стал обводить карандашом тёмные пятна.
— Я естественно не специалист, и точно диагностировать не могу, но этих затемнений на снимке быть не должно. А потому я вам сейчас выпишу направление, и... давайте-ка на этой неделе ложитесь на обследование. Прямо завтра и оформляйтесь. Потому что, сами понимаете... Тянуть с этим — значит себе хуже делать.
— Да, я понимаю...
— Съездите домой, предупредите родных, соберите вещи, и... на утро... — не договорив, он начал выписывать направление. Как-то неестественно громко тикали настенные часы, лил дождь, и Марина, следя за рукой Сонникова, повторяла про себя некстати выделившиеся слова: «Предупредите родных». Предупреждать ей было некого.
Выйдя из кабинета, она встала у окна и ещё раз внимательно рассмотрела плёнку.
Да, два пятна овальной формы, две предполагаемых опухоли... Онкология? Это небольшое уплотнение в груди — рак?
Когда дождь прекратился, она вышла к автобусной остановке, но, подумав, решила пройтись шагом. Её занимали сотни вопросов и каждому нужно было уделить хотя бы минуту. Она шла и прокручивала в голове события последних месяцев — казавшиеся случайными недомогания, незначительные перепады в весе, кишечные расстройства, — и всякий раз сбивалась на одном и том же: Онкология? Это назойливое слово пугало её и она, желая отвлечься, вспоминала что-нибудь из прожитого...
Был июль или август девяносто второго. Она тогда только что прибыла в Москву из Петрозаводска, приехала обучаться. С учёбой правда сразу же не заладилось, — скоро неудавшаяся студентка оказалась в одном из притонов. Ей было девятнадцать, она была привлекательна и быстро заимела себе поклонников из среды интуристов и «новых русских». Это польстило ей. Разгульная жизнь поманила её пошлым тряпьём, еженощным весельем, фальшивым блеском, и она, поумнев, как хотелось ей думать, откинула то, что заложено было в неё воспитанием и потянулась к новому идеалу, к «празднику». Ей казалось тогда, что оставляя назавтра малую часть каждодневного своего дохода, приобретая новый коммерческий опыт (хотя б и в продаже себя самой), избавляясь от ненужных сомнений души, она приближает какое-то туманное будущее, в котором, наконец, сможет почувствовать себя счастливо. Так длилось около года и, вероятно, длилось бы дольше, если б Марина не забеременела.
Случайная беременность нарушила все её расчёты. Узнав о ней слишком поздно, когда уже никто не взялся бы проводить чистку, и долгое время откладывая на потом абортирование, — как поступали многие из её подруг, — Марина в конце концов упустила последние сроки. В двадцать один год она родила. Родила нежеланную, нелюбимую девочку. Родила, и поначалу старалась уверить себя в том, что дочь свою любит: сняла жильё, искала даже работу, хотя знала наверняка, что потуги эти — воплощённая ложь, и совершается она в рамках какого-то глупого ритуала, необходимого, чтоб доказать свою материнскую состоятельность. С дочерью на руках, постоянно переезжая с места на место, без денег и без надежды, Марина промучилась год и, наконец, не выдержала: отвезла дочь к матери и постаралась забыть о ней...
Много позже Марина объяснила себе этот поступок тем фактом, что она от природы капризная, непостоянная, как исключение из общего правила, изначально была рождена не для заботы о детях. Эта мысль её до поры оправдывала. Теперь же, услышав от чужого человека, ничем казалось бы не примечательное «предупредите родных» ей едва ли не в первый раз захотелось увидеть, обнять, любить своего брошенного давным-давно малыша. Но и теперь она боялась верить этому внезапно явившемуся чувству.
— Предупредите... — шептала она — Кого мне предупреждать? Умершую мать? Дочку, которая при встрече даже и обнять меня не захочет? Или мужа?
Был у неё и муж. Вечно куда-то командированный, замкнутый, по-своему несчастный человек, который не то что теперь, но даже и в первые месяцы их знакомства, не интересовал её. Пускай они и прожили вместе целых двенадцать лет, и, в общем, прожили очень мирно, но стать родным ей он так и не смог.

2

Утром, собрав все необходимые вещи и документы, Марина поехала в Серпуховскую районную больницу, — к полудню её уже осматривал маммолог. Позже её отправили на УЗИ и далее по кабинетам, где провели ещё несколько процедур, и всюду ответом на главный её вопрос было молчание или неясные рассуждения, или — в тех случаях, когда Марина проявляла особенную настойчивость, — непобедимая отговорка о том, что «точное заключение можно давать только по завершении комплексного обследования». Так что к концу дня подозрения Марины только усилились.
— Нет, это не первая стадия. Прогрессирующая опухоль... — шептала она, лёжа в стерильно-белой постели. И тут же успокаивала себя, добавляя — Ладно. Пускай опухоль. Но опухоль может быть доброкачественной, тогда её удалят, или нейтрализуют, или что там ещё... Не надо себя накручивать раньше времени...
И она слегка сдавливала пальцами уплотненье в груди, отчего в тело вонзалась игла, а обнадёживающие мысли о том, что опухоль не опасна, сменялись мыслями о грядущей смерти или уродстве.
К десяти часам следующего дня Марину пригласили в ординаторскую, но, войдя, она застала лечащего врача в компании медсестёр: пили кофе. Пришлось ждать. Обняв плечи, Марина стояла возле стены и от того, что за дверью так весело звенели женские голоса, ей стало холодно и обидно. Однако, вскоре сёстры ушли и вслед им выпорхнуло ласковое «Входите!».
Стены кабинета выкрашены были светло-зелёным, огромные окна до половины затеняли белые жалюзи, а от торшера в углу шёл мягкий бордовый свет. Доктор Веснин встречал гостью стоя.
— Входите, присаживайтесь — сказал он почтительно.
— Кофе будете?
— Нет, спасибо...
— Не отказывайтесь! Кофе прекрасный. Молотый. Вы ведь ещё не завтракали?
— Ещё нет. Нужно бежать в магазин.
— Зачем вам-то бежать? Позвоните своим. Пускай прихватят с собой. Я вам всё-таки налью чашечку... — доктор стоял вполоборота к Марине, орудуя ложками и кофейником.
— Муж у меня на вахте, а близкие... все в другом городе. Так что звонить некуда...
— Та-ак, а далеко родственники живут? — заинтересовался Веснин.
— В Петрозаводске. — вздохнула Марина.
— А муж где?
— Муж в Тюмени. Вернётся только через три месяца — Марина вздохнула во второй раз, и вся её фигура живо отобразила неприятное чувство, вызванное вопросами о семье. 
— Ну вот... — рассеянно пробормотал Веснин. Он отпил из чашки и произнёс, как бы рассуждая, — Ну, наверное, зарабатывает неплохо?
— Да.
Он отошёл к окну, поднял жалюзи, отделил створку, зажёг сигарету, и скоро в комнате стало свежее; уличная прохлада объяла ноги, скрипнула неплотно прикрытой дверью. Прошло полминуты, прежде чем доктор заговорил:
— Анализы, честно говоря, у вас неутешительные.
— Я догадываюсь.
— Не хотел говорить вам лично... Просто не принято... хотя я не сторонник этого — а у вас к тому же такая ситуация, что... — Веснин сбился, и, чтобы Марина не приняла это как повод для паники, вынул изо рта сигарету, усмехнулся, — Бросаю, бросаю и всё никак не могу бросить... Марина Дмитриевна, в общем, кроме злокачественного, судя по тканям, образования в области правой груди... есть ещё одно, в лёгком.
Марина молчала, пытаясь выглядеть спокойной; желая чтобы доктор высказался сполна. К концу его монолога ей мечталось услышать какие-нибудь положительные соображения, которые бы хоть немного скрепили опору её надежд, ибо она рушилась на глазах.
У вас на данном этапе два варианта: Можно лечь на операцию — это обычная в таких случаях процедура — и тогда опухоль в груди мы скорей всего уберём без проблем, но вот с опухолью в лёгком всё будет намного сложнее. И тут уж поручиться я не могу, тем более, мы пока не знаем, с чем имеем дело; и второй вариант — попробовать гамма-нож. Это модное сейчас оборудование... Дорогостоящее... Но и результаты должны быть хорошие. Операция без хирургического вмешательства. У нас в России её только в Москве делают. Я бы на вашем месте...
Веснин, заканчивая разговор, попросил Марину определиться с ответом к утру будущего дня, советовал позвонить близким, с их помощью взвесить все варианты и выбрать наиболее подходящий. Так что, войдя в палату, Марина собиралась провести остаток дня в раздумьях относительно своего выбора, но вот минул ужин, соседки расстелили койки и засопели, коридорная вымыла пол, приблизилась полночь (всегда в полночь заспанная сестра шла по коридору делать уколы), а Марина всё никак не могла сосредоточиться на главном и принять верное решение. Думалось о другом. Поэтапно вспоминая детство, юность, годы зрелости, она оценивала себя и свои поступки, и многое было отвратительно ей до тошноты — тогда она учащённо дышала в подушку, стараясь быть как можно тише. И больше всего её волновала судьба оставленной дочери. Как она теперь? Что с ней?..
Наутро Марина объявила о том, что желала бы полечиться в Москве.
— Если есть небольшие шансы на хороший исход, — говорила она возбуждённо, — то их нужно использовать. Надо идти ва-банк, иначе вообще нет смысла бороться.
Доктор поддержал её решимость, но вместе с тем, не уставая, повторял, что затягивать лечение крайне опасно, и что «всё могут определить даже не недели, а дни». Затем он сделал несколько звонков, узнал часы приёма в московской клинике, точную стоимость операции, другие условия и к полудню с готовым напутствием из справок, результатов обследования, и прочего, Марину выписал. В четыре она была уже дома.
Нет, она ни на что не рассчитывала. Детскую наивность она потеряла ещё в шестнадцать лет заодно с девственностью. В конце концов у неё просто не было денег на этот волшебный нож. И в то же время она понимала, что бюджетное лечение навряд ли надолго отложит её смерть, а то и напротив — приблизит её, и потому согласиться на бесплатную операцию, значило бы для Марины согласиться умереть не выполнив какого-то очень и очень важного дела, на которое её постоянно наталкивало интуицией. Она не могла понять ни смысла этого последнего дела, ни его обстоятельств, и приводила себе вероятные примеры, пытаясь понять какое значение для неё будет иметь то или иное свершение. Успокоит ли оно, защитит ли от предсмертных переживаний? Так она спрашивала себя и, отвечая, ясней понимала, что против смерти всё выглядит мелким и бестолковым. Лишь одного ей хотелось совершенно определённо. Ей нужно было вернуться в родной Петрозаводск. Зачем, она не знала. Мать её давно умерла, и нынешнего адреса своей покинутой дочери у неё не было. (Да и как она могла показаться той на глаза теперь?) Однако поездка эта представлялась делом настолько важным, что она легко одолевала все сомнения и боязни, говоря:
— Да, мне б только увидеть её краешком глаза, почувствовать, что она живёт... и было б полегче...
На другой день Марина заказала по телефону билет на поезд «Москва — С. Петербург.» Сапсан должен был отправиться в одиннадцать вечера с Ленинградского вокзала. Быстро собрала вещи, обналичила часть денег, которые давно откладывала на отдых в Турции и присев на дорожку, набросала мужу записку, где было сказано, что она от него ушла.