Белая ворона на белом песке времени (финал)

https://alterlit.ru/post/36410/ - Белая ворона на белом песке времени (часть 2)

Она ушла утром, пока я уверенный в том, что слово «навсегда» правда существует, уснул. Когда я, не найдя ее в постели и в комнате, совершенно спокойно спустился вниз, то застал растерянную маму, которая металась по кухне, постоянно о чем-то спрашивая Луиджи, своего итальянского мужа, и явно сильно нервничая. Я остановился, не переступив порог

— Ну, Лу, как ты мог? Он же сказал «моя прекрасная донна». Ты не понял? Его прекрасная донна. Та самая. Единственная. Та, которую он приведет в дом, взяв за руку, потому что отдал ей своё сердце. А ты её отпустил и еще такси вызвал. Что она сказала?

— Мы пили кофе. Ей позвонили. Она вся белая стала. Сказала, что мама заболела. Встала. Села. Потом опять встала. Потом сказала странную фразу — Кролик все-таки открыл дверь. Я ничего не понял.

— Какой кролик? При чем здесь кролик? А дальше что?

— Дальше попросила вызвать ей такси и не будить какого-то Брига. Я сказал, что не буду. Кто это — Бриг?

— Алекс это наш. Алекс! Ох, Луиджи, ох! Ты... Ты не мог хотя бы меня позвать? Что я сыну скажу?

Я переступил порог кухни, чувствуя, что земля под ногами закачалась.

— Скажи, как давно она уехала? И куда? Куда она уехала?

Я повернулся и вышел из кухни. Потом покинул дом. Мир качался. Я не знал где её искать. Идиот! Самоуверенный идиот! Я ничего о ней не знал. Даже настоящего имени. Идиот! Великовозрастный придурок! Что я могу? Где её искать? Агентство? Аэропорт? Что я скажу в агентстве? Дайте мне адрес милой блондинки? А вдруг она только для меня милая? Оставался только аэропорт и надежда, что она вернется сама...

Двое суток спустя Луиджи нашел меня в аэропорту. Молча сел рядом, закусив губу и качая головой. Так мы и сидели: я, провожая взглядом каждую входящую в здание девушку, а он, непрерывно глядя перед собой и продолжая жевать губу.

— Знаешь, сынок, она вернется. Женщина, которая тает только от того, что касается плеча мужчины, не сможет не вернуться. Ты жди. Она обязательно вернется. Жди. А сейчас иди домой. Успокой маму. Иначе ты потеряешь обоих женщин, которые тебя любят. Пойдем сынок. Пойдем.

Он встал, похлопал меня по плечу и побрел к выходу. Когда он дошел до двери и скрылся за ней, я встал и пошел следом, признавая его правоту. Конечно он прав — мне остается надежда, что она вернется. И вера, в то что она вернется. А еще... я вздохнул, боясь произнести это слово даже мысленно.

Дни мелькали, сбиваясь в стаи воронья, кружащегося надо мной. Я перестал вести им счет, загружая и загружая себя работой. Я покинул дом матери, переехав в Болонью.

И теперь я шел, пересекая песчаный пляж Римини, море, шепчущее голосом Мары, звало своего редкого слушателя и ему я не смел отказать. Считанные разы я возвращался сюда, неохотно беря туры из этого города, избегая тени воспоминаний, тянущихся за мной по асфальту, притаившиеся в подворотнях, присевшие за столиками кафе, подглядывающие за мной из окон встречных домов. Бывая здесь я приходил только в одно место. И теперь снова стоял на краю волнореза, слушая шепот волн. Море играло со мной, вплетая в свой шепот голос Мары, спорящий со штормом и бросающий на встречу волнам строку за строкой. Я закрыл глаза и шепот стал громче. И вот уже её яростный крик рвал небеса. Я перевел дыхание, боясь спугнуть видение и вдруг услыхал покашливание за моей спиной, а потом и голос:

— Алекс, мальчик, совсем забыл старика. Даже на утренний кофе перестал заходить.

— Ах, Джузеппе, ах. Кофе стал слишком горек для меня в твоей кофейне, — вздохнул я, прощаясь с призраком Мары, и с сожалением разжал руки, сжимавшие поручень ограждения, а потом обернулся и посмотрел старику в глаза. — и видимо поэтому он все время остается не выпитым.

— Уверен? Да, распечатанная пачка сигарет все также лежит справа от чашки. Только кофе больше не стынет в этой чашке. Несколько дней уже не стынет. Правда, чашка на твоем столе теперь всегда одна. — старик потер свой череп, словно испрашивая совета и одобрения, и глядя на меня в упор, произнес. — И донна всегда одна. Только она больше не улыбается моим булочкам и кофе теперь пьет черный. Не подслащивает совсем. Потухла. Зажги в ней снова свет, Алекс.

— Много дней?

— Не весь день, — усмехнулся старик Джузи, — не задирай нос. Одну неделю каждое утро она тебя ждет. И надежды в ней почти уже нет. Прости, что не сразу понял кого ждет.

— И что ж ты...

— Стар я гоняться за тобой, мальчик. И не понял сразу. Сегодня тебя увидел и вспомнил, когда она улыбалась последний раз. Тебе, мальчик, улыбалась, когда ты её уводил, держа за руку. Вот и пошел за тобой. Извини, если помешал.

— Не помешал. Не помешал. Я побежал?

— Беги, мальчик, беги.

 

Я увидел ее издалека. У нее снова отрасли волосы. Они падали белым каскадом на ее плечи. А она сидела, закрыв глаза, и спрятав лицо под этим каскадом. Её ладони, раскрытые в молельном жесте, лежали на столе. Она истаяла за это время. И продолжала таять, прямо у меня на глазах, опуская плечи и становясь словно меньше. Вдруг вскинула голову, уже однажды виденным мной жестом, и запрокинула ее, глядя в небо над собой. Пять вздохов. Пять вздохов и выдохов, чтобы прийти в состояние имитирующее жизнь. Я не успел добежать, когда она встала и положив купюру под кофейную чашку, пошла мне на встречу. Я не стал останавливаться, сокращая расстояние между нами, и оказался совершенно не готов к тому, что она пройдет мимо меня, не глядя, не видя ни меня, ни чего-нибудь вокруг.

Я повернулся и пошел за ней следом. А она повторяла мой путь и уже пересекала белый песок пляжа. Поднырнула под цепь ограждения на волнорезе и пошла дальше. Дойдя до края, она положила ладони на тоже место, где меньше часа назад лежали мои. Ветер рвал и швырял ее волосы, а Мара даже не шевелилась. Я больше не мог не касаться ее. Молча встал рядом и накрыл её ладонь своей.

Она не вздрогнула. Не завизжала. Не бросилась мне на шею. Она даже не повернула голову в мою сторону. Её ладонь начала теплеть в моей руке, слегка шевельнувшись, чтобы прижаться сильней и Мара заговорила:

— Я знаю, что прощения мне нет. Я должна была разбудить тебя. Должна была прийти и разбудить тебя. Рассказать о звонке. Написать записку в конце концов. Должна была. Я не знаю почему я не сделала этого. У меня проблемы с доверием, ты же знаешь... — она сделала выдох и продолжила, — но, уже сидя в самолете, я верила, что вернусь не позднее чем через неделю и ты меня не успеешь забыть. Первый испуг, что с мамой что-то действительно случилось к этому моменту прошел. Я соединила все точки линией и поняла, что она устала уговаривать вернуться и развела меня на чувство дочернего долга. Но было поздно. Пилоту не скажешь: «Остановите самолет, я выйду». В аэропорту меня встречали. И очень заботливо держали потом в материнских объятьях. Не вздохнуть, не выдохнуть.

— А сейчас? Ты здесь. Как? — слова давались с трудом. Я отрывал кусочки фраз и бросал, зная, что она все равно слышит их целиком.

— Нет. Взаимопонимания не случилось. Она умерла, продолжая думать, что, удерживая меня рядом с собой делает меня счастливой.

— А что делает тебя счастливой?

Она повернула голову и посмотрела мне в глаза. Зацепилась взглядом и пошла дальше, стирая дни, в которых не было нас и только когда вернулась на свое место, произнесла.

—Ты.

А потом протянула руку.

— Я забыла представиться. Думаю, что это необходимо. Я не хочу больше потеряться. Меня зовут...