Белая ворона на белом песке времени (часть 2)

https://alterlit.ru/post/36323/ — часть 1

Я подхватил в одну руку корзину для пикника, а вторую протянул Маре, сжал её пальцы и повел к стопке, сложенных на зиму шезлонгов. Через пару минут мы сидели лицом к морю, глядя на него и без спешки поедая пиццу. Я разлил по чашкам кофе и протянул Маре её . Она так и не сняла очков, провожая тонущее в воде солнце, ничего не выражающим взглядом и вдруг сказала:

— Знаешь, итальянки безошибочно определяют русских женщин даже на улице.

— Неужели? Не обращал внимания, — удивился я вдруг возникшей теме разговора.

— Да. В глазах появляется легкий намёк старшинства. Так смотрит старшая сестра на младшую, когда та рядится в её одёжки.

— Весь мир рядится в её одёжки, — я пожал плечами.

— Нет. Я не об этом. Мир моды здесь не причем. Это другое. Итальянки на русских смотрят, жалеючи, но любя... Но может быть мне это кажется?

— Ну, на тебя они вряд ли смотрят так?

— Нет, на меня не смотрят. Меня не видят. Тут ты прав. — Мара откинулась на спинку шезлонга, запрокидывая голову. Сняла солнцезащитные очки, повертела в руках и сунула в карман.

— Планы? Они есть? Или по чашке вечернего кофе где-нибудь по пути и расстанемся до утреннего у Джузеппе?

— Ну уж нет. Утренний мы будем пить в Риме. Ночной в Анконе. Там у нас будет полтора часа. Прогуляемся и выпьем кофе. Вперед?

Мара повернула голову в мою сторону и вдруг улыбнулась.

— Отличный план, Бриг. В путь? — она хлопнула ладонями по своим коленкам и встала. — Рим. Рим всегда прекрасная идея.

 

Она спала, поджав ноги и прислонившись плечом к стене вагона. Расслабленная и умиротворенная. Какая-то домашняя. В другое время и в другом месте, нужно было бы снять с нее обувь, чтобы ее ноги отдохнули, а еще её бы накрыть хотя бы пледом, но до Рима оставалось полчаса. Не имело смысла ее тревожить... хотя бы еще минут десять. Девять. Восемь...

— Перестань на меня смотреть. Чувствую себя не умытой, лохматой и помятой. Не ври, что это не так. Закрой глаза. Я пойду, что-нибудь с собой сделаю, — не открывая глаз, тихо проговорила Мара.

— Только не это! — замахал я на нее руками, — не делай с собой ничего! Ты мне нужна живая!

— Шут гороховый, — улыбнулась девушка, опуская ноги и отгоняя меня взмахом руки, — правда отвернись. Мне не комфортно.

— Прости. Протупил. — я извинился и отвернулся.

Мара вернулась, излучая уверенность и сияя улыбкой.

— Что же мне с тобой делать, Бриг? На лицо нарушение контракта. — Она прищурилась, усаживаясь напротив меня, и ткнула в меня пальцем. — Ты нарушил всё, что можно нарушить: нет ни мотоцикла, ни завтрака у Джузеппе.

— В восемь?

— В восемь.

—Будет. Пока — семь. Сейчас поезд остановится, и мы прогуляемся перед завтраком. Завтракать будем у Джузи, но другого, созерцая Пантеон.

— А Грета?

— Грета? Она в контракт не входила. Мо-то-цикл. Вот он будет. — Я протянул руку Маре. — Пойдем?

 

Мы покинули вагон, потом здание вокзала и не разнимая рук пошли в сторону Санта-Марии-Марджори. Не хотелось выходить на центральные улицы — утренний Рим прекрасен везде. Вдруг Мара остановилась и закрутила головой что-то ища взглядом.

— Что? Моя прекрасная донна, что ты ищешь?

— Тшшш-шь. Я знаю это место. Помню. — она вдруг рассмеялась по-детски радостно. Создалось впечатление, что еще чуть-чуть и она захлопает в ладоши и подпрыгнет на месте. — Ты как понял, что мне нужно именно сюда? Пойдем. Я поведу. Дальше поведу я.

Она потянула меня за руку и начала рассказывать, не дожидаясь вопросов, короткими торопливыми фразами.

— Я здесь была. Давно. С папой. Только-только приоткрыли железный занавес, и папа исхитрился взять меня с собой в деловую поездку. Мама была против. Но он ей сказал, что чем раньше я пойму, что мир разноцветен, тем лучше. Конечно, большую часть времени, я сидела в машине, или в каких-то кабинетах. Но наступал вечер, и мы уходили в «свободное плаванье». Папа брал меня за руку и уводил с коротких, рекомендованных туристам маршрутов. Он говорил, что самое вкусное всегда прячется под фантиком. А фантики всегда летят в мусор, как бы красивы они не были и поэтому не нужно выбирать красивые фантики. Нужно ценить вкус.

Она рассмеялась, рассыпая вокруг себя щедрыми горстями счастье, и потащила меня за собой. Я покорно то бежал, то останавливался, то вдруг резко поворачивал назад. Она дергала меня за руку, показывая чугунную решетку канализационного колодца, на которой были отлиты кружева вензелей и немыслимая для России дата. А потом вдруг бежала, через площадь к одинокому апельсиновому дереву, практически замурованному в гранитную брусчатку. Она гладила его ствол свободной рукой, обращаясь к нему и бормоча под нос: «Помнишь меня? Я правда немного подросла. Мы к тебе с папой приходили», а потом искала глазами новый ориентир и вела меня к нему. Я не мешал. Я наблюдал, как жизнь сметает все построенные ей заборы и крепостные стены, открывая её для меня. И мне это безумно нравилось.

По дель Семинарио она практически бежала, и увидев ограждение на входе в Пантеон разочарованно обернулась.

— Почему?

— Рано еще, моя Мара. Мы выпьем кофе, да? — я улыбнулся и потянул её за собой, — кофе, Мара, кофе. Восемь утра. Завтрак у Джузеппе. Нас ждут. Идем же.

— Да, Бриг. Кофе. Завтрак. Мотоцикл. И Пантеон, который так давно меня ждет.

— Да, и ты мне расскажешь почему ты еще сюда не сходила без меня. Мы же в Рим приезжали уже дважды с туристами.

— Я не нашла без тебя папин путь.

 

Завтракали мы весело. Мара перепробовала всё угощение, приготовленное нам на завтрак, скармливая мне то, что не вызвало у неё восторга и делясь тем, что очень понравилось. Её, правда, пришлось пересадить лицом к Пантеону, иначе она все время промахивалась, то и дело оборачиваясь на храм, и пачкала меня то джемом, то мягким сыром, то маслом. Извинялась, вытирала и снова промахивалась. И как только ограждение убрали, вскочила с места и побежала. Я пересел на её место, не спуская с неё глаз и продолжил завтрак. Допил кофе, но ее все не было. Я встал и пошел её искать.

Она стояла под окулюсом и крутила головой в полной растерянности.

— Что случилось, моя донна? 

— Не так. Понимаешь, я как-то по-другому это помню.

— Конечно по-другому. Ты же была меньше и ниже.

— Ниже? — Она присела на корточки и посмотрела по сторонам, — не так. Снова не так. Я же помню, мы вошли, и папа похлопал меня по коленке и попросил не шуметь.

— По коленке? А чем ему твое плечо не подошло?

— Какое плечо? Коленка ближе. Я же у него на плечах сидела. Он меня специально поднял, чтобы я лучше видела.

— Понятно. — Я зашел ей за спину и одним движением поднял, усаживая себе на плечи.

Её пальцы заскользили по моей голове, обнимая. Я медленно повернулся, делая полный поворот. Какое-то время она молчала, а потом наклонилась и, касаясь губами волос прошептала:

— Спасибо. Можешь меня опустить?

— А надо?

— Ты можешь меня еще чуть-чуть поносить? — удивилась она.

— Ну... Совсем чуть-чуть. До нашего столика. А потом я упаду от усталости, и ты будешь поить меня горячим кофе.

— Хорошо, — совершенно серьезно ответила она, — ты только, если будешь падать от усталости раньше, предупреди меня, чтобы я успела спрыгнуть и не разбиться.

 

Каким-то непостижимым для меня образом этот день раскололся на сотни ярких моментов. И каждый раз они, смешиваясь с нашим смехом, рокотом движка мотоцикла, словами, сплетёнными пальцами превращались в сияющий калейдоскоп. Но этот день закончился. Мы снова ехали ночным. В этот раз через Болонью. Мара уснула сразу же, как только мы сели в поезд, прижавшись к моему плечу, позволив себя обнять и обняв меня, как только уснула. В Болонье была молчалива и, по-моему, продолжала спать с открытыми глазами, послушно идя за мной. Как только мы вошли в вагон, я устроил ее у себя подмышкой, и она тут же закрыла глаза, погружаясь в сон. Я накрыл ее своей рукой, согревая и обнимая. Глядя в предутреннюю мглу, я строил планы на день и когда до Римини оставалось минут десять решил, что пора будить Мару.

— Я уже закрыл глаза и не смотрю на тебя не умытую, лохматую и помятую.

Мара улыбнулась, не открывая глаз, и пробурчала:

— А мне уже всё равно. Смотри, — и обняла меня крепче, при этом потягиваясь как кошка.

— Вставать пора. Мы почти приехали.

— А нельзя меня, как мешок картошки на плечо, а потом свалить на перрон?

— Нельзя. Мотоцикл не велосипед — я тебя на раму впереди себя не посажу. Потерпи пол часика. Довезу и выспишься.

— Обещаешь? — она приоткрыла один глаз и уставилась на меня.

— Гарантирую мягкую постель и задернутые шторы, — отчеканил я и поставил её на ноги. — Пошли.

 

Мы вышли на перрон, и я развернул её к себе.

— Ну ка, посмотри на меня. Ты сможешь не уснуть на мотоцикле или возьмем такси?

Она выдала одну из своих улыбочек и кивнула.

— Сведешь меня с ума. Будем задавать вопросы по очереди. Кивни, когда «Да».

И она кивнула. Я прижал ее к себе и засмеялся.

— Уснешь?

— Нет. Сейчас постоим так немного и поедем. 

 

Все равно я торопился. Мне всю дорогу казалось, что её объятия слабеют и она вот-вот разожмет пальцы и потеряет равновесие. Но всё обошлось. Мы доехали. Мара послушно дала руку и закрутила головой.

— Где мы?

— Там, где тебя накормят и дадут выспаться.

— Где мы? — рука Мары напряглась и из глаз исчез сон.

— В доме, где я вырос. Хочу, — я заглянул ей в глаза и подмигнул, — познакомить тебя с младшими братьями.

— Зачем?

— Мальчики должны ставить себе высокие цели.

— Какие еще цели? — Мара прищурилась и снова ткнула меня пальцем в грудь.

— У мальчиков должен быть идеал и идеал должен быть трудно достижим, — я развел руками.

— И кто это у нас идеал? — моя донна подбоченилась и пошла на меня театрально засучивая рукава.

— Мама! Мама! Спасай! Твоего сына обижают!

И в этот момент дверь дома хлопнула, раскрываясь нараспашку, и по ступенькам сбежала моя мать. Я, обнимая, прижал Мару к своему боку и, глядя маме в глаза, сказал:

— Мама... Мама, это моя прекрасная донна. Моя Мара.

Мама на миг застыла, так же глядя мне в глаза и вдруг расплылась в улыбке, медленно повторяя за мной.

— Моя прекрасная донна... Твоя Мара.

— Да. Привёл.

Ма кивнула и шагнула к Маре, раскрывая объятья.

— Замучил со всем. Кушать хочешь, девочка? Пойдём. Устала. — Мама покачала головой и прижала Мару к себе. — Пойдём...

Мара растерянно посмотрела на меня. Я поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Это — моя мама. — Я развел руками и рассмеялся. — Не бойся. Пока она нас не накормит до смерти от обжорства, спать все равно не даст. Привыкай. Когда бы мы не вернулись в этот дом с начала нас будут кормить.

— Хорошо. Здравствуйте. Он, — Мара медленно повернула голову ко мне, несколько раз сморгнула, а потом улыбнулась сразу всем лицом: губами, глазами, щеками и только потом, уже излучая счастье, продолжила, — выбрал мне имя Мара и я на него откликаюсь.

Я молча, снова взял её руку в свою и поцеловал. Мама засмеялась и спросила:

— А он? Какое имя ты выбрала ему? Он на него откликается?

Мара кивнула, всё так же, не сводя с меня глаз.

— Бриг.

— Бриг? Но это же корабль?

— Да. Я знаю, что с ним я не утону.

— А хорошо. Ему подходит. Идемте же, дети, домой.

 

Тот завтрак разбился памятью на фрагменты. Их можно было складывать и перекладывать в разном порядке и все равно получалось тоже самое: мы были счастливы. Все: Мара, я, мама, ее муж Луиджи, мои младшие братья, глядящие на нас с Марой с восторгом. Бедные мальчишки... теперь, увидев, как выглядит настоящая любовь, они не смогут удовлетвориться подделкой. Будут искать её годами. Как я... Пусть. Пусть ищут. Оно того стоит.

Мы закончили завтрак, и я взял Мару за руку и отвел в свою комнату. Усадил ее в кресло. Достал из шкафа свою футболку. Приоткрыл дверь санузла. А потом задернул шторы, перекрывая солнцу возможность не дать ей выспаться.

— Отдыхай, моя донна.

Я поцеловал ее макушку и вышел. На встречу мне спешила мама, неся перед собой стопку одежды. Увидев меня, она удовлетворенно хмыкнула и улыбнулась.

— Что? — вскинул я голову на ее тихий смех.

— Всё правильно, сын. Всё хорошо. Я ей одежду подобрала. Она же... уже давно с тобой в пути?

Я кивнул и обнял её плечи. Ей лучше знать. И шагнул в дверь комнаты напротив. Две ночи без сна дали о себе знать, и я уснул, подмяв под голову подушку.

Когда я проснулся солнце раскрасило небо красным. Я встал и первым делом заглянул в свою комнату. Мары не было, но я ничуть не встревожился, уверенный что мама уже подхватила её в свои объятия. Быстро принял душ и спустился. Мама суетилась на кухне. Увидев меня, она молча протянула мне яблоко и подтолкнула к двери в сад.

— Иди, иди, засоня.

Я кивнул, так же молча обнял мамины плечи, и вышел, погружаясь в весну с её розовым туманом, окутавшим персиковые деревья, миндаль... С цветущими дикими цикламенами, нарциссами. «Мара наверняка в восторге», — подумалось вдруг и я пошел её искать.

Я уже хотел позвать Мару, когда услышал её голос.

— Повезло мне Белый Кролик, что встретила тебя. Хоть поняла где я. И кажется, что мне пора уже в мир иной. В свой. В тот мир, в котором тебе не улыбается при встрече незнакомый человек, а старик, видящий тебя впервые, не ведет тебя танцевать... а потом не будет целовать тебе руку и называть тебя прекрасной. Мир, в котором я — не прекрасна. Туда где никому нет дела до меня. Туда, где не обнимают как самую важную часть себя просто потому, что ты девушка, которую сын привез завтракать. — Я сделал пару шагов и выглянул из-за угла дома. Мара сидела на земле, прижавшись спиной к стволу дерева и кормила с рук белого кролика, откусывая для него от яблока большие куски. Протянула ему очередной кусок и продолжила говорить. — Кролик, открой мне дверь в мой мир, а? Я пропадаю здесь... Не могу отвести глаза, когда он смотрит в них. И руки разжать. Я же знаю, что всё заканчивается. Рано или поздно. А что будет со мной в вашем мире тогда? Когда я снова рассыплюсь песком и упаду? Куда? Куда мне падать в этом случае? Я думала, что это последняя остановка... что можно просто жить. Просто сидеть в углу и слушать его голос, прикрыв глаза. Кролик, открой мне дверь. Отпусти меня сейчас. Пока я еще не разбилась, а? Я заберу себе память об этих днях... положу в карман кусочек счастья и унесу. И больше не выну руки из кармана. Буду греться об этот уголёк. А? Ну, Кроличек. Ну, пожалуйста. И вообще почему ты молчишь? Скажи мне что-нибудь зубодробильноумное. И открой дверь. Я уйду и буду думать над твоими словами всю оставшуюся жизнь. Лучше буду думать над твоими словами... чем над, тем, что осталось за закрытой дверью. И себя снова закрою, как эту дверь. Потому что я больше не могу разбиваться.

Я сделал несколько шагов назад. Потом еще пару и позвал.

— Донна моя. Мара моя. Где ты? — а потом пошел в ее сторону. Быстро. Очень быстро. Не давая ей надеть маску. Я знал срок — пять глубоких вдохов. На третьем, я, взяв за руку, уже поднимал её рывком, прижимал к себе, обнимал и целовал всё: волосы, глаза, уголок рта, щеки, шею, держа ее голову в ковше своих ладоней. А потом заглянул в глаза и уже целуя губы сказал:

— Оставь себя мне. Навсегда. Всю. Целиком. Настоящую.

Мы танцевали любовь весь вечер и всю ночь. Спеша пройти длинный путь взглядом, касаний, объятий за один вечер. Не замечая ничего вокруг себя. И мир расступился, уведя с наших путей всех, кто мог отвлечь, помешать, случайно расколоть звенящее счастье обретения. Вечер мягко опустил занавес ночи, а мы, вальсируя от дерева к дереву, прижимая друг друга спинами к стволам, продолжали целоваться. Не смея отпустить друг друга и разжать рук. Пока не пришло время более сложных па. Я подхватил ее на руки и унес в свою комнату. Дом моей матери встретил нас уютным ворчанием деревянных ступеней, торопливым скрипом, закрываемой двери и вздохом облегчения кровати, наконец-то, дождавшейся нас. И дальше была любовь...