Рюмин (2)

У ворот он распрощался со всеми, и, стараясь не замечать нахлынувшей усталости, быстро зашагал к автобусу. Было градусов восемь или десять, лёгкий ветерок скользил поверх сугробов, нося с собой горстки снежной пыли и в вымытом небе висели такие же вымытые звёзды и луна. Всё время дороги Рюмин был занят воспоминаниями об осени, о теплых ночах, о пиве, о набережной полной девок, и ещё бог знает о чём...
На двадцать шестом году жизни он приехал в областной центр с намерением выучиться на ветеринара. Он провалил вступительные экзамены, зато сполна хлебнул городской жизни и жизнь эта ему понравилась. Объявив матери о том, что «хорошо жить можно только там, где водятся хорошие деньги» и что «нахер упала мне эта деревня», Рюмин наотрез отказался ехать домой. Мать тогда возражать не стала, пускай и трудно ей было примириться с мыслью, что сын о её быте совсем не заботится. Рюмин же, хотя и уловил обиду в её интонациях, от намерений своих не отступился. Понимая, что обида родного человека — явление сиюминутное, он особенно не переживал и скоро уже назначал цену любым проявлениям нежности со стороны матери. Например, если мать звонила Рюмину, когда он бывал пьяным, — а это случалось едва ли не каждый вечер — он не снимал трубку, ссылаясь поутру на то, что его свалила в сон тяжёлая усталость, проснуться от которой не смог бы никто. Мать жалела сына, работавшего день и ночь, и раз в две недели посылала помощь — пару тысяч рублей. На этих посылках ему удавалось жить в продолжении всей осени. Конечно маленькую грошовую халтурку, если такая подворачивалась, он делал, но не более того. Так что если бы в декабре мать не заболела и не перестала слать переводы, то, вероятно, ещё и теперь Рюмин продолжал бы бездельничать.
Через час Андрей был дома. Они с Гришей снимали комнату в третьем этаже техникумовского общежития. Правда Гриша вот уже полтора месяца не ночевал в комнате, потому что увяз в объятиях одной из преподавательниц, у которой имелось собственное жильё. Их роман не вызвал особого удивления средь студентов и профессоров — крутые формы физкультурницы приводили в азарт очень многих — а Андрей даже прямо завидовал Грише. Когда тот приходил, его рожа почти светилась, и одежда на нём была свежая. В последнее посещение он забрал что-то из своих вещей и сказал, что если до конца месяца не вернётся, то скорее всего это уже насовсем.
Комната их была в длину шагов пять или шесть; в ширину — метра три. Справа у входа бормотал старый советский холодильник, тут же на его крышке угнездились электрочайник и хлебница. Далее вдоль стены стоял старый, клетчатый, протёртый диван; у окна — комод, на нём телевизор. По левой стороне — у двери — стол, под ним два табурета, кресло-кровать и, брошенная в углу, пятиструнная с недавних пор, гитара. В центре комнаты по народному обычаю лежал, весь в пятнах, красный ковёр, а над ним сияла оголённая лампочка.
Раздевшись, Рюмин упал на диван. Он чувствовал ломоту во всём теле и ему надо было теперь хоть сколько-нибудь полежать без движения. Он уставился в потолок, закрыл глаза, потом включил телевизор.
По первой как всегда показывали каких-то «звёзд». В дурацких нарядах «звёзды» под музыку прыгали на льду. За ними следили члены жюри и зрители. Едва кончилось выступление, как все захлопали и камера показала чьё-то непонятно чему улыбающееся, накрашенное лицо из зала. К тем двоим, которые только что завершили свой танец, подкатился ведущий — «недоумок в розовом костюме» — и начал задавать вопросы. Всё это вроде должно было быть очень мило, но Рюмин минуты не выдержал — переключил на вторую. По «России» старик с интеллигентным лицом (если бы он, Андрюха, увидел эти глаза в толпе, то ни за что не поверил бы, что их обладатель зарабатывает клоунадой) в наряде курортника читал со сцены откровенно тупой памфлет о быте одесских евреев. Это тоже должно было быть чем-то зрелищным и запоминающимся, и камера также всё время летала над залом, выхватывая хохочущие, потные лица.
По третьей показывали нудное примитивное действо о любви и ненависти. Аксинья Солнцева, — смелое, но до крайности наивное создание, — спасая из тюрьмы какого-то Артура, легко расправлялась с целым преступным сообществом, руководил которым мэр города (название города намеренно замалчивали).
В этот раз рюминского терпения хватило минут на пять, из которых четыре он потратил на, чтобы углубиться в сюжет, и ещё одну на злые упрёки:
— Ослы! Чё они там, в Останкино, за мудаков нас держат?! Ну какая к чёрту, Аксинья, какие «звёзды», какой лёд?!! — продолжал, будто поддразнивая кого-то, — Нет большего счастья, чем ездить на коньках под аплодисменты и лыбиться в камеру! Вся жизнь — сериал, будем ржать или ныть, кому что нравится... Любовь и сопли всё победят! Покажите уже что-нибудь нормальное, блядь!
Он надавил несколько раз дрожащими пальцами на кнопки и, отбросив пульт в сторону, поплёлся разогревать ужин. В холодильнике оставалось сало, картошка, какие-то присланные матерью маринады, вчерашние макароны и граммов двести водочки, которую Рюмин пил теперь осторожно, по чуть-чуть. Он достал макароны — они смёрзлись на дне кастрюльки в сплошной толстый и скользкий блин — отковырял сколько было нужно и, ссыпав всё на сковородку, влез в общую кухню.
На кухне, как и всегда в этот час, курили и смеялись. За столом сидели Катюха и Марта из 28-й комнаты, чуть поодаль у стены, ковыряясь спичкой в зубах и поглаживая Катюхину ляжку, развалился Тофик Гибелая. У плиты топтался Валера Соловьёв из 10-й. Он только что появился здесь, все его знакомые остались в общаге технологического института, откуда он перевёлся. Его не любили за что-то...
— У тебя уж готово всё — Рюмин сдвинул Валерин суп с большой конфорки на малую. (Валера не среагировал)
— Тофик, угости сигареткой... Ты Вовку ждёшь что ли?
— Дааа... Заиб-бал бля! Сколько жду! Где ходит?!
— Он у Линька наверное...
Некоторое время Андрей курил молча, изредка почёсывая свою волосатую голень. Каждый раз когда макароны начинали трещать, а от плиты разносился запах жжёного теста, он вставал, брал нож и начинал свирепо драить алюминиевую сковороду...
Скоро ужин был готов. Засаленной прогоревшей варежкой Рюмин ухватил сковороду и быстро понёс её в комнату, сел за стол, включил телик. В этот раз он наткнулся на какой-то американский боевик.
Джон Макроуз — самый крутой детектив в полиции Нью-Йорка. Перестреляв десяток-другой наркоторговцев, он может пойти в кафе и с удовольствием сожрать гамбургер, а потом он, как не бывало, забирает из школы своих детей или спит с секретаршей...
Голливудские фильмы Андрей переносил легче русских сериалов, отчасти потому что полдетства его прошло у видеомагнитофона, и оценивая очередной боевик он всегда подпитывался ностальгическим чувством, а отчасти потому что поев он успокоился, и ко всему, что бесило его немногим раньше, сделался равнодушен.
Где-то в диване запел мобильник. Держа правой рукой сковородку, левой нащупал смартфон. Звонила мать. Зная, что до дня выдачи пенсии ещё полторы недели, и что разговор выйдет бестолковым, Рюмин не стал отвечать. Потом, когда набил брюхо, схватил гитару — повалился с ней на кровать:
Белый снег, серый лё-о-д
На рас-трескавшейся з...
В стену раздражённо постучали, что должно было означать следующее: «Заткнись, ребёнок спит!» Пришлось отложить гитару и убавить громкость на телике. Соседский ребёнок, да и вообще дети злили Рюмина. Не крики, не запах, и не беспомощность их была ему неприятна, а их чистота, несмышлённость, святость. Вообще по мере взросления перечень ненавистных Андрею людей и явлений только обогащался. Видел ли он мать, c нежностью целующую своего ребёнка, стариков которые, держась за руки, шли по улице, или молящихся у входа в храм, — на всё он смотрел с отвращением, зато если кто-нибудь из его знакомых придумывал новый способ заработка, или, нагадив кому-нибудь, уверял, что совершённая им гадость по большому счёту — добро, Андрей испытывал неясное удовольствие.
Не вставая с дивана, он дотянулся до банки из-под кофе, которая заменяла ему пепельницу. Закурил, занервничал: «Дети у них спят видите ли... А я должен уткнуться в подушку и сдохнуть что ли?»
Мучительная тревожная желчь, помалу копившаяся в нём несколько недель, должна была вот-вот хлынуть наружу. Так происходило иногда. Обычно начиналось с того, что он чувствовал, будто бы его намеренно унижают, вынуждают к каким-то действиям, что над ним смеются. И тогда ему хотелось вскочить и разнести весь мир на куски, и тут же он хотел упасть, ползти и плакать и просить прощения у кого-то...
Что не так? Не ходи, не дыши, не шуми! Черти! Да какого хера им надо?! — он зашипел, ему захотелось причинить вред им, — Им всем! — и он стал думать как это сделать, но голова казалось была чем-то затуманена и надо было освежить её. Он встал и посмотрел за окно, потом вычистил зубы, погасил свет, открыл форточку, улёгся.
— Всюду ублюдки! Почему на работе и дома... Почему весь мир населён ублюдками? Почему всё так опротивело?! В несколько лет... Ведь вся жизнь стала отвратительной... Почему?
Он накрылся одеялом и попытался отвлечься, но в груди точно кипело что-то, его трясло мелкой дрожью и в голове всё время прыгало это назойливое «почему». Поворочавшись в течение часа, Рюмин в конце концов скинул одеяло и уставился в потолок...
...И к бывшей — по-скотски, и к матери то же самое! Почему? Я ведь чувствовал раньше, и я жил проще... Мог чувствовать... А теперь... Что теперь? Стой! Неужели ты думаешь, — шептал он кому-то, закуривая новую сигарету или бросая за окно доконченную, — что я целенаправленно сделался шкурником не знающим никого в целом мире, кроме себя, да и сам этого умудрился не заметить?.. Или меня будто выбросило из жизни, и теперь она неуправляема, а я всего лишь сторонний наблюдатель... Так бывает... Бывает? Так у всех происходит и это нормально! Ведь нормально! Но тогда откуда вся эта совестливая канитель... Бред какой-то...
Так длилось до часу ночи, потом он начал зевать, потягиваться, и проваливаться в сон. Он уже чувствовал себя прощённым, как вдруг какая-то лишняя, сбежавшая из подсознания мысль снова вернула его на Землю. Измождённый, помятый, слабый он сел на краю постели, окинул взором сумеречный потолок, стены, всю постылую комнату.
Самым отвратительным, в чём он сознавался себе было то, что даже и теперь, позируя перед зеркалом своей совести, и видя до какой степени загажена изнанка его натуры, он подсознательно оправдывал себя, и мало того — он восхищался собой, а точнее собственной стыдливостью. Даже испугавшись важности той роли, которую играли в его жизни малодушные, скотские желания, он не переставал восхищаться тем, насколько глубоко он зашёл, ругая себя самого. Выходило так, что все скорби, все переживания, которыми он болел минутой раньше, были поддельными. 
— Господи, я даже не могу раскаяться по-человечески...
Андрею вдруг стало страшно, уже всерьёз страшно. Это был такое тяжёлое чувство, словно бы он заметил, как обо всех взлётах и падениях, радостях и ненастьях, о самых искренних чувствах и самых тайных помыслах, которые когда-либо пребывали с ним, солгали в ушко безмозглой студенточки, красные, густо смазанные жиром губы какого-нибудь выродка, желающего ею воспользоваться... И выродком этим был он сам.
Впрочем, скоро он отвлёкся на крики, доносившиеся с лестницы, потом стал думать что бы такое купить к празднику, а через полчаса он уже безмятежно спал.
Ему снились железнодорожные пути и шоссейный мост над ними. Ему снилась девушка, милая и кроткая. Она привела его в игорный клуб. Над входом — клуб находился под одной из опор моста — светилась неоновая буква «Л.» Войдя, они разбудили человека лет сорока, сторожа, тот вскочил и вскрикнул. Всюду были игровые автоматы и бильярдные столы. Приходили игроки и один из них узнал его, но как будто не захотел со ним общаться. Девушка в одну секунду переоделась и стояла возле барной стойки в переднике... Вещи постоянно меняли форму, краски смазывались и Рюмин сел играть в покер с какими-то людьми, чьих лиц не было видно. Торговали что-то ужасно ценное. После раздачи ему выпал король бубей, двойка без масти и пятёрка треф.