Рюмин (1)

Динамик в салоне зарычал, напрягся, и на пассажиров сошло бездушное: «Двери закрываются! Следующая — "Дом моды"!»
Толпа отступила назад, в зиму, двери закрылись и автобус тронулся. Андрей встал у выхода. Не имея возможности пробраться вперёд или спуститься ниже, он подпрыгивал на месте каждый раз, как автобус наскакивал на ледяную кочку, но он был доволен уже тем, что удалось влезть и не дёргался.
Скоро все утряслись, помирились со своим положением и умолкли, и только одна жутко располневшая от кофт и платков женщина продолжала шуметь, обходя салон:
— Оплачиваем за проезд! Не забываем! Задняя площадка!..
Рюмину захотелось медленно, с пафосом, удушить её, её же платком. Ему дорог был последний глоток тишины и покоя перед тяжёлым рабочим днём, и оттого всякое чрезмерное воздействие на его слух, вкус или кожу рождало тупую ненависть. Когда женщина-кондуктор пробралась в хвост автобуса, Рюмин зевнул, высвободил зажатую чужими спинами руку, и передал ей заранее приготовленную мелочь. Но женщина не унялась. По-видимому, она подозревала «зайца» в ком-то из пассажиров, потому что едва Рюмин сомкнул веки, желая подремать, в воздухе завоняло запахом чеснока, а под ухом заблеяла уже знакомая овца:
— Тута все обилечены?! — дохнула она чесноком, — Вы оплачивали? 
— Да! Да! Оплакивал я! Здесь все оплакивали!
Тётка повернула назад, а Рюмин окончательно проснулся, уставился в разрисованное окно и очень скоро затосковал.
«Опять... Опять весь день у станка. Промёрзшие брёвна, начальство, грохот этот постоянный. Ненавижу... Поспать бы ещё чхаааасик! — он длинно зевнул и вздрогнул — Хер с ним, как-нибудь... Щас главное до обеда дожить, а там уж... а там... всё как всегда: обед, каторга, сон, потом завтрак, каторга, обед, и так далее... Рабство. Кажется, пьяницей быть лучше. А что?! Весело и страшно — настоящая жизнь!»
Автобус ехал не торопясь и, когда на остановках водитель открывал двери, пассажирам казалось, что он чересчур долго держит их распахнутыми. Салон скоро опустел. Рюмин перешёл в серёдку, а ещё через какое-то время ехал уже сидя, прислонившись спиной к стеклу. Злые, невнятные мысли лезли в голову. Словно многоножки они бегали по внутренней стенке черепа, так что время от времени он прикладывался головой к заиндевелому стеклу дабы успокоиться. Пожалев себя за то, что он ежедневно должен бывать чёрт знает где и делать бессмысленную тупую работу, которая так угнетала его, он с возмущением начал было отстаивать перед рассудком своё право выйти из автобуса на первой же остановке и уехать обратно, но тут же сознался себе, что эта мысль — мысль о том, что у него есть свобода выбора, — лжива, а всё назначение её в том, чтобы, обманув себя, он справился, наконец, с ленью.
— Поликлиника № 6. Конечная. — его внутренний диалог нарушил тот же бесстрастный голос из динамика.
Люди в салоне ожили, зашевелились и начали собираться у выхода — по выражениям лиц было заметно, что вылезать наружу не хочется никому.
Улица встретила неприязненно. Точно стена навалилась сбоку метель и очень быстро вытянула из-под одежды накопленное в дороге тепло. Едва утих ветер, тело Рюмина покрылось липкой испариной, отчего любое движение стало омерзительно. Стоя у дороги, Рюмин тщетно силился прикурить, но дешёвая зажигалка никак не хотела давать искру, вдобавок начиналась изжога и всё это ещё раз заставило его подумать о возвращении.
Если бы не деньги (в ближайшие дни должны были выдать аванс) он позвонил бы мастеру, пожаловался бы на то, что болит зуб и взял бы отгул. Поехал бы к себе, постучал бы к Катюхе, и... Но аванс могли выдать и раньше, сегодня иль завтра. И Рюмин превозмог себя. Он зашёл в магазин, походил вдоль прилавка... Потом тёр ладони и топал, стоя на крыльце, потом болтал о чём-то с охранником, вышедшим покурить, и, наконец, в половине девятого решился идти в цех.
Большая часть сотрудников фирмы, в штате которой он числился, жила в пригороде и в зимнее время добиралась до места работы, переходя по льду небольшую реку. Рюмин снимал хату в центре, поэтому его путь лежал через производственную зону ТЭЦ. Всегда ему было скучно преодолевать это расстояние в одиночестве, но уж зато та дорога, которой он пользовался, не могла проломиться или растаять — была надёжной, широкой и всегда тщательно выскобленной. По правой стороне, то отдаляясь, то подступая к самой обочине, тянулся забор из бетонных звеньев, над которым как сопки стояли гигантские, со срезанными вершинами, конусы котлов ТЭЦ, и рядом с ними, ещё более внушительных размеров, было выстроено здание, внутри которого находились — Андрей слышал об этом раньше — тоже какие-то печи. Над всем высилась труба в красно-белых полосах с намалёванной в человеческий рост датой посредине (1964) и кривым столбом пара, который отдалённо напоминал два взаимодействующих коленвала. Вся конструкция выглядела так гордо и пафосно, что каждый раз наблюдая её, Рюмин через боль растягивал обветренные губы в улыбку. В памяти его тогда всплывали кадры из советских фильмов о любви типа «Девчат», где персонажи (сталевар и какая-нибудь отважная малярша) перво-наперво строят отношения с неизбежно надвигающимся коммунизмом, а уж затем, как бы по заданию парторга, между собой. Старые фильмы нравились ему. Приятно было наблюдать за людьми увлекающимися, даже фанатичными, всё знающими, владеющими смыслом жизни. Таких теперь не было. Нет, конечно они были, но их всё равно что не было: они утратили молодость и идею и походили на пленных солдат...
По другой стороне плодами победившего капитализма, так же долго и уныло тянулись ряды теплиц. Андрей их не рассматривал, потому что все они были невысоки, неинтересны и мутны от конденсата, скапливавшегося на стёклах. Среди них многие выглядели забытыми, разобранными, разрушающимися. От забора, огораживающего тепличный комбинат, остались одни ржавые столбики, а вся его территория охранялась сворой собак, которую прикармливал местный сторож. Так что, проходя мимо, Рюмин всегда поднимал одну и ту же палку, чтобы обороняться от них, если понадобится. Вот и теперь он схватил и поволок за собой ветку, воткнутую в сугроб позапрошлым утром...
Он тогда должен был вкалывать всю ночь, но еле-еле вытерпел до половины второго, а потом, решив чуток погреться, ушёл в раздевалку, закутался в грязное тряпьё и уснул, за что и был тут же наказан. Мастер участка приехал раньше обычного и, увидев кучу затхлого шмотья на лавке, брезгливо столкнул её ногой на пол, отчего Рюмин, дремавший внутри этой кучи, сейчас же вскочил и выругался...
Всё вокруг напоминало унылый зимне-производственный пейзаж работы какого-то запойного шестидесятника. Дорога поднималась в гору, к трубам замотанным в серебристый пенофол и круто поворачивала там налево, на развалины бывшего «Су-7», к местной свалке и к цеху фирмы «Берёзовый дом», куда теперь и спешил Рюмин. Он уже притерпелся к ветру и к холоду, и не замечал, что пальцы ощущаются им всё хуже, и что кончика носа он также почти не чувствует. Он шёл просто зная, что идти осталось недолго. Уже крыша вырисовывалась в снежных потоках, и виднелись тянувшиеся к ней провода, и даже лапы сторожевого пса можно было рассмотреть под воротами.
Владение фирмы «Берёзовый Дом» представляло собой старую, окружённую ржавым металлическим забором, автомастерскую, когда-то приватизированную и переделанную затем в маленький частный деревообрабатывающий цех. Сразу у ворот находилось потрескавшееся административное здание — в нём дежурила охрана, в нём переодевались, обедали, устраивали собрания, — немного поодаль без окон и без дверей, но с дырами в кладке, располагалось производственное помещение, — там рядами стояли станки, лежали брёвна и весь пол в нём посыпан был стружкой.
На входе Андрей услышал смешки из столовой — там всегда поутру пили чай. Кто-то — Рюмин потом узнал голос Славы, — резко меняя интонации, рассказывал, как «мастер пнул нового станочника». Андрей остановился, раздумывая пройти ли ему сейчас в столовую или незаметно сунуться в раздевалку, но его выдала заскрипевшая дверь и он, уже не таясь, зашагал на голос, который сразу же сменился вздохами и хлюпаньем какое всегда бывает, когда пьют горячее; кто-то хихикнул в неприятной тишине.
— Здорово, мужики! — подавая руку, Рюмин видел весёлую обречённость во взглядах, вполне обоснованное чувство для тех, кто готовится пахать двенадцатичасовую смену. Наверное, рассказ Славы хорошенько повеселил их, и они теперь наслаждались послевкусием от него. Слава, тем временем, желая сохранить внимание присутствующих заговорил о работе. Андрей закурил, послушал немного, влез даже в разговор, потом задумался о чём-то, налил воды в «Титан», включил его и вышёл переодеться. Растирая ладонями окоченевшие пальцы, он слушал шаги Таланкина, его короткие ясные распоряжения, недобрые вздохи работяг, скрежет стульев о кафель, и затем на выходе, дружный и крепкий хохот. Мастер пошёл проверять не остался ли кто в комнатах:
— Андрюх! — вылезла из-за двери его красная морда — Значит, ты... Давай, заходи сейчас в кабинет, забирай у меня журнал, пилу, и начинай гнать двадцатку. Сорок брёвен надо сделать сегодня, понял? Завтра отправка...
— Понял, Васильич...
Напялив робу поверх выходной одежды, Рюмин взял кружку с чаем и пошёл в цех, где уже всё гудело и работало. Поговорив с Кирюхой, парнем лет семнадцати, назначенным ему на помощь, стали катать брёвна к станку. Катать их нужно было с эстакады, сваренной на улице из двух рельс. Кран складывал стволы друг на друга так, чтобы, орудуя длинными крючьями и рычагами, их можно было стаскивать по рельсам на тележку. Затем тележку нужно было толкать в цех, где брёвна скидывались... Обыкновенно возили по два десятка стволов. Иногда небрежно положенное бревно съезжало с тележки во время толкания или даже опрокидывало её и приходилось звать тех, кто работал отдельно и уже вместе с ними водружать бревно на место. Занятие это было не лёгкое, но и рабочее время зато стаивало, как первый снежок пока оно делалось. 
С тремя перекурами, уронив четыре ствола и потратив на всё час-десять, навозили необходимое количество, так что Андрей, наконец, смог занять своё место у станка. Теперь нужно было определённым образом заряжать бревно между бабок и, подводя ножи, снимать небольшой слой древесины. Если вдруг ножи по какой-либо причине переставали справляться, первейшей обязанностью Рюмина было — прекратить подачу напряжения в двигатель, поэтому уйти от своего пульта он не имел права. Но и стоять подолгу на одном месте в такую погоду не получалось, а потому Андрей приседал и пританцовывал, дабы конечности его не переставали ощущать холода.
Стволы один за другим проходили через станок и складывались в базы и время, драгоценное время жизни, за этим занятием проходило мучительно и мерзко.
Неужели мне так необходимо заниматься этим? — думал Рюмин, наблюдая ход станины или ссыпая опилок в вытяжку, — Неужели это то самое, без чего невозможна жизнь существа которому дан разум, душа и разум? Да, душа... Тогда почему я здесь? Что я здесь делаю, ёбаный стыд? Я, приученный называть себя человеком... занимаюсь совершенно обезьяньим делом. Деньги? Всюду деньги. — И тут же — Да о чём я?! Что за ебланство?!
И он снимал готовое дерево, а между бабок вставлял новое, которое тоже спустя несколько минут стаскивал и клал в базу. Все эти операции казались этапами изощрённой пытки, которой он почему-то должен был быть подвергнут; он не замечал уже времени и ни о чём не думал, только продолжал выполнять однообразные телодвижения, что немного роднило его с миллионером-бездельником, еженощно танцующим где-нибудь на Гоа, и это пожалуй была единственная общая их черта. Наконец откуда-то из угла крикнули:
— Хоро-ош!
Рабочие потянулись вереницей к выходу. Рюмин будто очнулся ото сна — положил бревно в базу и пошёл следом. Он думал побыстрей проглотить обед, чтобы затем сразу же прилечь на скамью в раздевалке.
Но в столовой уже оформилась очередь возле грязной микроволновки, и Рюмину пришлось ждать. Он уселся в стороне, налил себе чаю, закурил. Разговор вёл болтун Слава. Украшая выдуманными подробностями пустяшный какой-нибудь случай, он всегда долго и неинтересно рассказывал, а потом хохотал над своим рассказом громче других, ища всё время глазами того, кто бы посмотрел в его сторону или другим каким-нибудь движением, подсказал бы ему, что слушает. Но конечно никто его не слушал по-настоящему.
Наконец Рюмин дождался очереди и, согрев свои макароны, принялся есть. Макароны были недосолены и недоварены, потому что он же, Рюмин, сам их и стряпал. С того дня в который Кристина, бывшая его пассия, после очередного скандала, уехала к матери, макароны прочно вошли в его будничное меню...
Когда он их ел, он невольно вспоминал произошедший скандал, и, заново переживая расставание, как правило, портил себе аппетит. Так было и теперь. Готовый минуту назад съесть что угодно, он вдруг подумал что лучше бы уж налить в капельницу физраствор или глюкозу и спокойно полежать минут двадцать, чем жевать это безвкусное клейкое вещество. Если бы не глупые упрёки от неё, — повторял он про себя, с ненавистью царапая вилкой пищевой контейнер — если бы не моя вспыльчивость, если бы... если бы... сука...
Недоеденный остаток Рюмин свалил в урну и ушёл в раздевалку — благо там был обогреватель. Он завернулся в тряпьё и, усевшись на лавочку, прислонился спиной к стене. Закрыл глаза...
Вся жизнь — нескончаемое мучение. Не вижу ничего хорошего в ней... Ничего. Иногда кажется, что лучше лечь, забить на всё и не вставать... и только наслаждаться покоем. Живут же деревья так... Всю жизнь на одном месте. Не надо постоянно думать о чём-нибудь, сомневаться, не надо мучиться выбором... Как было бы хорошо просто не понимать ценности прожитого времени. Ничего не понимать. Спать.
— Андрюха! Только на лавочку не ложись... Ха-ха-ха-ха-ха! — в раздевалку вошёл Слава.
Рюмин не ответил. Он открыл глаза, вздохнул и уставился за окно. В расчищенный чьими-то ногтями крохотный иллюминатор были видны за цехом, над крышей его, белые столбы пара, подпиравшие небо, вышки каких-то предприятий, провода. Теперь ему надо было сидеть здесь и дожидаться конца обеденного перерыва.
Что я делаю? Это же бессмыслица... Если уж я рождён человеком, а не деревом, если я живое подвижное существо, чувствующее и думающее, значит у меня должна быть цель, двигаясь к которой я мог бы использовать то, чем владею... Да... цель. Но какая? Пока всё выглядит так, будто цель моей жизни стачивать эти брёвна... Надо уходить... Надо бежать отсюда, бежать от такой жизни, бежать... — он занервничал, сплюнул на пол, порывисто зашагал к двери, но остановился, прилёг к косяку — Уйду сейчас — всё брошу — вычтут с меня — останусь без денег — нечего курить — нечего есть — не на что жить...
Успокоившись, Андрей пошёл в цех, желая снова отвлечься работой, и до конца смены работа его спасала. В половине девятого, закрепив очередное бревно он всё бросил. Теперь даже при случайном взгляде на ствол дерева к горлу подступал комок. Он убрал рабочее место, хорошо прогнал вытяжку, и пошёл в административный корпус, хотя было ещё рано уходить и он рисковал премией...
Как приятно заканчивать надоевшее дело — думал он, переодеваясь, — как хороша дорога домой, тёплый, если повезёт, душ, убранная комната, чай в белой кружке, спокойный вечер у телика, а после — шесть часов сна. Верно отец говорил: «Цену воздуха лучше спрашивать у утопающего.»