Всё, что нужно

...напомнят ей, что было после того, как поднялись зеркальные стёкла и заревел двигатель. Джип отчалил, унося их в утробе своей от чужих глаз и злого шёпота, и эта сцена была финалом в той дешёвой драме, которую она вынуждена была разыгрывать в день похорон безвременно почившего муженька. Проехали полквартала. Она стянула тёмные очки, раcпустила волосы, заколотые на затылке, выдохнула:
— Уф-ф! Ми-иш, открой окно.
Нашла в сумочке длинные китайские сигареты, достала две штуки. Одну, прикурив, отдала водителю, вторую оставила себе. Какое-то время ехали молча: эффектная молодая женщина и широкоплечий мужчина лет двадцати пяти — тридцати. Она, по случаю, в строгом платье, он — в бело-голубой рубашке. Костюмов, тем более траурных, он не любил, так что его пиджак валялся теперь сзади, там же и галстук. Рубашка сидела туго, почти не скругляя рельефных мышц. Управляя машиной, он выглядел точно Шварценеггер.
— Щас куда?.. Ты как себя чувствуешь?
— Домой, Мишенька.
За окном мелькали флаги, люди, автомобили. Начинался какой-то митинг. Проезжали старый спальный район на окраине города. Она крутнула регулятор громкости проигрывателя — из колонок, закамуфлированных сзади, пролилась музыка, — отстегнула ремень, повернулась, прильнула щекой к литому плечу. Пачкая ткань рубашки тональником, протянула:
— Ми-и-иш, а как это было вообще?
— Что было?
— В смысле, он долго сопротивлялся?
— Тебе спросить больше нечего?
— Миш, я серьёзно. Не злись... Мне просто интересно, как... как он вёл себя?
— Чего интересного-то?
— Вот ты подплыл к нему, да?..
— Лена, не мешай!
Перестраиваясь, он резко повернул руль, задев её локтем. Она сделала обиженное лицо, отстранилась, сложила руки на груди и сказала:
— Хрен с тобой!
— Бля, как-как! — съязвил он немногим позже — Нырнул да за ноги!
— Он кричал?
— Бессвязное что-то орал...
Ехали вдоль парка, в тени деревьев. Сотни золотых спиц пронзали салон, от них рябило в глазах. В эфире fm-100,7 голосил Дейв Гаан из «Depeshe Mode». Лена закрыла окно.
— Ох-х, л-ладно... Не забудь в магазин...
Скоро джип встал возле ТЦ «Маяк». Оба вышли. Тут же у раздвижных дверей, мечтая продать себя за бутылку, вышагивала ещё не старая блядь.
Она очнулась перед рассветом в городском парке и поначалу долго не могла подняться. Голые грязные ноги её отнялись. Лёжа, она пыталась прокрутить в памяти события вечера, но неизменно натыкалась на самый его финал: она долго и упорно устраивается на лавке, валится на тротуар, ползёт под дерево. Майка, джинсы, — всё за ночь запачкалось и отсырело. Оставшиеся сигареты изломаны. Спустя какое-то время она вновь постаралась встать, но ноги не слушались: волоклись, точно неживые. Прижалась к стволу, замерла, услышала невдалеке глухой стук, оглянулась. Там был молодой парень, по-видимому, навеселе. Парень сосредоточенно ломал скамью. Примерялся, отходил на два шага, подбегал и ударял ногой в один из брусков, — из них составлялась спинка. Спинка потрескивала, но неизменно отбрасывала ногу нападавшего. Парень упрямо продолжал бить. Разделавшись с одним бруском, он тут же принялся за другой.
Она откашлялась и позвала его. Парень поднял банку, потряс её над головой, выкинул в траву, пошёл на голос.
— Молодой человек, угостите даму сигареткой... — она всё также сидела, прислонясь спиной к дереву.
Парень ухмыльнулся, вытащил пачку «Петра».
— Ты какими судьбами тут?
— Я урм... рх!.. — затряслась она. И потянув в себя первый дым, прибавила — Сама не з-знаю.
Болтали: парень вёл себя нагло; грубил; то и дело оглядывался на дорогу; сплёвывал; наконец, примостился рядом.
— Пиво будешь? — Лицо его стало каким-то подлым. Правая рука нырнула в шорты; левая — с силой пригнула кудлатую голову. Она взяла в рот. Вначале ей это даже нравилось, но быстро наскучило.
Она лениво сосала у него в городском парке, в четыре часа утра. В конце концов он не вытерпел, развернул её и поимел. После — оттолкнул и ушёл.
В шесть она сидела на трубе, в двухстах метрах от «Маяка», ожидая открытия. Мимо плелась компания — два парня и девушка. Она слезла, попросила закурить. Один вытащил сигарету и сказал:
— О-ого, ты откуда такая?! Восстала из зада?
Другой хохотнул и прибавил:
— Это повелительница помоек. Королева — мразь!
Она отошла на два шага. Друзья посмеялись, дали ей сигарету, оставили глоток пива. Она допила, покурила и через полчаса пошла к дверям торгового центра с куском картона, на котором было нацарапано всего три слова — «На эликсир жизни». Лене, оказавшейся в полуденный час поблизости, она сразу чем-то приглянулась. Лена вынула мелочь из сумочки, подала ей. Сказала Мише:
— Иди, я тут... покурю, — она проводила его взглядом, достала пачку. Пробормотала, как будто в пустоту, — Ну что, подруга? Как дошла-то до жизни такой?
Вздутое алкоголем лицо «подруги» развалилось в улыбке. Не зная, что ответить, она поднесла два пальца к губам, имитируя затяжку. Лена, не глядя, передала ей сигарету, сама закурила другую. Помолчали.
— У меня поминки... — сообщила Лена неопределённо. И вдруг, сама того не желая, предложила — Поедешь?
Бомжа вздрогнула, пожала плечами. Та же идиотская улыбка родилась на заплывшем лице её. Минут через десять, когда обе уже сидели в машине, в дверях супермаркета показался торс Миши. Из джипа хорошо видно было, как он выходит, бормочет что-то, оглядываясь, и возвращается в здание, чтобы сейчас же снова выйти наружу, но уже с доверху набитой тележкой.
— Это... — тихо сказала бездомная, ёрзая на сиденье, — Может мне выйти...
Лена молча разблокировала двери. Бомжа вывалилась наружу; прихрамывая, пошла Мише навстречу с намерением предложить помощь. Всё это обещало быть забавным. Сквозь лобовое стекло Лена, посмеиваясь, наблюдала за тем, как немолодая, сильно пьющая женщина силится отобрать у мужчины тележку с выпивкой и закусками. Без грубости, судя по лицам прохожих, не обошлось. Наконец оба они подошли к машине, и Лена услышала Мишин злой шёпот:
— Нахуй отсюда, я сказал!
— Ну так, я только... мне же... ну...
Миша открыл заднюю дверь, стал выкладывать содержимое тележки прямо на сиденье. Лена с переднего помогала ему.
— Ми-иш, пусть она с нами едет.
— Кто?
— Она — Лена махнула рукой, указывая.
— Зачем?
— Она тебя сменит. Ты, миленький, мне сзади нужен.
Миша задумался на секунду, затем нервно рассмеялся, поцеловал Лену и чуть слышно пробормотал:
— Люблю тебя.
Выгрузив два пакета с коньяком, вермутом и едой, он вылез наружу, закурил. Бомжа с деланным равнодушием прохаживалась неподалёку. Миша заглянул под капот, осмотрел кузов, колёса; затем, уже залезая внутрь, отнёсся к ней:
— Ну чё, садись что ли!
— Так мне назад... или спереди?
— Да как хочешь.
Повоевав с дверной ручкой, бомжа устроилась сзади. Когда рядом с ней села Лена, джип тронулся. Лена уже распечатала и тянула «Martini» через соломинку, и одного вида початой бутылки оказалось достаточно для того, чтобы поутихшее было пламя похмелья, разгорелось в бомже по-новому. Ей захотелось сказать что-нибудь, она зашмыгала носом; потом, придумав, спросила:
— А кто у вас... умер-то?
Вопроса, казалось, никто не заметил, но через полминуты, выпустив изо рта соломинку, Лена сказала:
— Тебе не один хрен?
Она протянула ей начатую бутылку, сама вынула из пакета «Мartell» и закуску. Машина теперь двигалась по проспекту Мира. На первом же светофоре, направив зеркало заднего вида так, чтобы в нём отразилась гостья, Миша спросил:
— Ты кто?
В его голосе послышалось некоторое заигрывание, поэтому, когда блядь назвалась Мариной, её спутники рассмеялись.
— Маринка значится! — забалагурил Миша. — Ты слышишь, Лен, кто с нами едет?! Маринка Отвязная!
— Маринка-мандаринка! — добродушно отозвалась Лена.
Джип выехал на шоссе, и салон залило солнцем, отчего выражения лиц у всех троих сделались мягче, добрее. На время все смолкли, так что бомжа, посчитав, установившуюся тишину приглашением к разговору, поинтересовалась:
— А мы куда?
Вовсе не праздный и вполне оправданный её интерес встречен был взрывом хохота и только когда смех прекратился, Миша ответил:
— В тундру! К седым снегам! Ха-ха-ха-ха! Расслабься и пей!.. — и он включил магнитолу.
— Ребят, — попросила Марина, — ну вы меня назад-то привезите, а то я не доберусь пото-ом...
— Да не ной ты, всё будет как надо... Ты, кстати, — Миша взглянул в зеркало заднего вида, — водить умеешь?
— Машину, что ли?
— Паровоз, ё!
— Ну, я ездила... давно правда...
— Когда на трассу выедем, будешь держать руль, ну и педали ещё. Сумеешь? — И сам же ответил, — Суме-е-ешь!
— Так я всё забыла уже.
— Отлично, вот и вспомнишь.
Лена поочерёдно надорвала два пакета с завёрнутой в фольгу лазаньей, один передала Марине, а второй оставила себе. Отламывая, подкармливала Мишу, когда тот оборачивался.
Джип теперь на хорошей скорости нёсся по трассе. Когда съели лазанью и выбросили за окно фольгу, Лена сказала:
— А где живёшь?
— Жила-то? На Сеченова... ну, в бараке там...
— Где у нас Сеченова, Миш? А-а-а, всё, вспомнила. Замужем?
— Ну так прямо и замужем!.. — бойко, чтобы скрыть накатившее вдруг чувство, ответила Марина. — Сидит у меня... мужчина.
— Айя-я-яй! От такой барышни и cбежал! — издеваясь, пробормотал Миша, но блядь этого не услышала. Её уже развезло от выпитого. Она забормотала о своём, как и всегда делала, когда собутыльничала с незнакомцами.
— Так он, когда я Надькой была ещё беременна, сел-то. Андрюшке Катасонову... ну это, брат Ирки, соседки с третьего... голову разбил по пьяни, она его и посадила. Вот, скоро выйдет... Так и нахрен он нужен-то? Пить-то только! У меня Надька одета, обута... а этот придёт... Что? Хорошего что ли чего дождёшься?! Не дождёшься.
— Жопу облизывала ему? — спросил ни с того ни с сего Миша.
Лена подавилась и прыснула коньяком на обивку водительского кресла. Раскрасневшаяся Марина, повернувшись к соседке, корчившейся теперь от игры чувств и рефлексов, смущённо ответила,
— Чтой-то у вас вопросы... такие...
— Лизала? — переспросила Лена, смеясь и кашляя.
Вместо ответа Марина отвернулась к окну, выражая мнимое замешательство:
— Какие ведь любопытные-то.
И все захихикали. Когда проехали пост ДПС, Миша, — его глаза вновь отразились в зеркале, — продолжил:
— А еблась ты с негром?
Блядь, полуулыбаясь, заметила,
— У вас тут... девушка... а вы такое спрашиваете...
Но Лена и сама спросила, — она теперь нарезала хлеб: крошки прыгали по сиденью и валились на полик, 
— Так трахалась — нет?
— Ленк, сделай и мне бутерброд! — сказал Миша, — а ты давай готовься — сейчас будем заполнять пробелы в образовании!..
Марина закрыла лицо руками и, с трудом удерживаясь от смеха, проговорила что-то нечленораздельное. Лена тоже смеялась, подбирая и отправляя в рот хлебные крошки. Она нарезала колбасу, уложила её на кусок хлеба, сверху бросила укроп и кружок помидора. Сделав, подала водителю. Сказала:
— Миш, останови, я посикаю.
— Сикай тут! Ха-ха-ха-ха! — захохотал Миша.
— А! — улыбнулась Лена в ответ, — Всё равно: её же за руль садить надо!
— Кого? — отозвалась Марина, — Меня, что ли?
Никто ей не ответил, и даже, по-видимому, не услышал вопроса. Предметом спора её спутников стала неудавшаяся шутка Миши. Ему вдруг отчего-то всерьёз захотелось, чтобы Лена помочилась в машине. Лена отнекивалась, но по тому, каким был тембр её голоса, по её пьяному хохотку, видно было, что она рано или поздно согласится. В итоге, после продолжительного монолога о генетическом родстве модернистской эстетики и декадентства, Миша воскликнул,
— Лена, я никогда не вёл машину... и... чтобы в ней ссала прекрасная девушка!
От сказанного зрачки у Лены заблестели. Она стянула трусики, задрала подол платья, затем сползла с сиденья и, опираясь на локти, подпрыгивая, поскольку машина продолжала нестись по трассе, начала мочиться на полик. Марина с ногами забралась на сиденье. От вида такой разнузданности она впала в ступор.
— У-умничка ты моя! — Миша, умиляясь, нашарил позади себя оголённую ляжку Лены и нежно поглаживал её, — Девочка моя, ма-аленькая, хоро-о-ошенькая!
Лена, продолжая мочиться, коснулась его плеча. Её лицо порозовело и она старалась не глядеть в глаза бомже. В машине сразу завоняло свежим ссаньём. Миша опустил несколько стёкол.
— Какое ты золотко у меня... — продолжал сюсюкать Миша, не оборачиваясь.
— Лена, натянувшая уже трусики, просунула голову между сиденьями и осыпала Мишино лицо поцелуями, затем откинулась на сиденье и вновь взялась за бутылку.
Оглянувшись назад, Миша с какой-то странной умиротворённостью протянул,
— Во-от, Маринка, учись! Зая у меня на любую авантюру согласна, когда прошу. Любит меня!
— Ну вы совсем... — Марина покрутила у виска пальцем, — не дружите с головой-то.
— С головой, Маринка, не дружить — сострил Миша, — с головой воевать нужно!..
Он припарковал джип у обочины. На километровом столбике, стоявшем тут же, белой краской было отмечено: «34». Миша спустился в кювет. Марина тоже вышла проветриться — в салоне жутко несло мочой. Спустя минуту Миша обернулся, застегнул молнию на штанах, вскарабкался по насыпи на дорогу. Сказал:
— Ну что, Маринка, садись за руль. Водить тебя научу.
— Не-е-е... — запротестовала было Марина.
— Ме-е-е-е! — передразнил Миша. — Давай-залезай, бля! И сзади вытри! Сказав это, вытащил из багажника какую-то рванину, бросил её бомже. Марина почувствовала, что спорить бессмысленно. Собрав тряпкой мочу, она сполоснула руки в луже и, когда вернулась к машине, Миша, открыв дверь, подтащил её за локоть к себе,
— Вот смотри: правая педаль это газ, левая — тормоз. Передачи тут переключать не надо. Садишься и едешь, дорога, как видишь, ровная. Давай, садись.
— Ми-иш, я не с-смогу, — срывающимся голосом взмолилась бомжа.
— Я тебя щас здесь оставлю! Пешком домой поёбаешь. Садись, говорю. — Он затолкал бnядь на водительское кресло, а сам влез с другой стороны.
— Сначала включи зажигание. Вот так. Теперь потихоньку дави на газ. Куда ты давишь, дура?! Я сказал: правая — газ!
Гравий зашуршал под колесами: джип тронулся с места и поплыл по раскалённому полотну асфальта.
— Во-о! Во-о! — закивал Миша, — Можешь же, когда хочешь! Давай не гони только...
Когда машина набрала скорость, он достал из бардачка тоненькую книжицу и сказал,
— Отлично, а теперь по делу! Итак, Камю о Сизифе. Читать не буду, содержание нам известно, да, Марин? — Он подмигнул Марине и продолжал, — Я лучше прокомментирую. Итак, Сизиф находит удовлетворение в осознании тщетности и бессмысленности собственных усилий потому, что вера в абсурд, — а именно так следует интерпретировать его бесполезную работу, — по его мнению, красива. Когда Сизиф выполняет свою бестолковую работу, он бунтует против Бога, он являет собой воплощение человеческого своеволия и находит, что это красиво. Но это особая красота, красота вне Бога. Для Бога же по-настоящему красив не бунтующий человек, но человек смиренный, прислушивающийся. Христианский Бог никогда не признает подлинной красоты за обыкновенной гордыней. Но и человек никогда не отступится от своего понимания красоты, поскольку она — продукт его свободы. Другими словами мы обречены вечно метаться меж двух огней — смирением и своеволием и всё это очень смешно. Вся наша жизнь, всё наше ебучее существование с его дешёвыми проблемами и достижениями — один смех, а потому лучшее, что мы можем делать, это... — тут Миша обернулся назад, — это трахаться!
Сказав это, он полез между сиденьями в заднюю часть салона, где Лена уже приготовлялась к соитию.
— Куда ехать-то? — с комом в горле спрашивала Марина. Джип не быстро катил вдоль обочины по пустой ровной дороге. Оба её спутника, сплетясь узлом, тяжело дышали на заднем сиденье.
— Ты чё, бля, дороги не видишь? Едь прямо!.. Давай-давай — прямо, пока не выхватила!
По Марининой щеке скользнула слезинка. Она лихорадочно гадала, чем всё это должно кончиться и никак не могла представить. Когда на встречке показался летящий с бешеной скоростью «MAN», она бросила руль, резко надавила на тормоз и взвизгнула:
— Да не могу я!
И сразу получила удар по затылку сзади, потому что Миша и Лена оба упали с сиденья. Джип начал сползать на обочину. Миша мгновенно перебрался вперёд, схватил руль:
— Ах ты, с-сучка!
— Да я не умею!
Миша вместо ответа ещё два раза ударил бомжу локтём по лицу — из носа ниткою алого бисера пролилась кровь. Марина зажала лицо ладонями и очень громко, даже как-то неправдоподобно завыла. Как пародист-квнщик на сцене. Миша ухватил её за волосы и бухнул головою об руль.
— Ещё раз баранку бросишь — всё также тяжело дыша, зарычал Миша на ухо, — я тебя в багажник засуну и утоплю вместе с тачкой, ясно?.. Ясно!
— Делай, чего приказано! Ты не поняла ещё, дура?! — орала пьяная Лена на весь салон.
— Берёшь, давишь на газ, затем разгоня-я-яешься... — продолжал Миша.
Теперь, наступив бомже на ногу подошвой своей туфли, он притапливал педаль газа, отчего джип стремительно набирал скорость. Марина вцепилась ладонями в мягкий обод руля, пытаясь глядеть на дорогу сквозь пелену слёз.
— Лен, дай нам коня... — велел Миша, — Нам просто выпить нужно, да, Маринк? И всё пойдёт как по маслу... Набираешь скорость и гонишь, пока я не скажу! Вот так!
Миша поднёс к губам Марины бутылку, дал ей хлебнуть. Стрелка спидометра уходила за отметину 90 km|h. Набрав воздуха обожжённым ртом, Марина спросила, захлёбываясь словами:
— Куда гнать-то?.. Разбиться... Мы ж... Опасно, когда...
Вдруг Миша захохотал. Но это был злой смех. Лена вторила ему сзади. Оба они, не переставая хлестали «Martell».
— Ленк, поведай нам историю земных мытарств человеческой падали!.. Ради чего, к примеру, Андрюха, погиб — муженёк твой?
— Потому что гладиолус! — сентиментально пробубнила Лена. И вся облилась коньяком в попытке сделать очередной долгий глоток из бутылки.
— Понимаешь, Марин, — философствовал Миша, — человек такое мерзкое гнилое существо, которое может обосновать всё, что угодно. Вот ты, например, почему бухаешь, а? Ла-адно, не объясняй. Я всё и так знаю. Везде во все времена одно и то же. Кто-то убил, изнасиловал — ну и что! Значит детство нелёгкое. Другой ограбил, унизил — бывает, среда заела! Сжигать цыган и евреев — да запросто обоснуем! А самый смак в том, что победителей никто не осудит. То есть, если ты убиваешь детей, но при этом сидишь в самом крутом кабинете, ты всегда сможешь найти себе оправдание... А значит не существует никакой истины на Земле, и если существует какая-то надмирная, вечная истина, то она недоступна.
— Разошёлся, философ! — ухмыльнулась Лена, — есть одно ёмкое слово: мизантропия. Миша скосился назад:
— Могу я пооткровенничать перед... — он перешёл на шёпот — Понимаешь, у ней был муж — мой друг... И мы в три хари любили иногда попиздеть за вином про загробную жизнь, о Боге, за философию. Однажды путём строгих логических рассуждений пришли мы все к мысли, что жизнь пустяк и ничего не стоит, и, в общем, жить незачем... И сговорились, что уйдём на тот свет. Но Андрюха был слаб натурой...
— Перекрёсток! — задавленно пробормотала Марина.
— Что?
Бомжа махнула рукой:
— Вон, развилка впереди! Куда ехать?
— Прямо-прямо... Не отпускай газ... — Миша сказал и вылил в горло почти треть бутылки. Его стопа всё ещё лежала поверх Марининой босоножки. 
— Я бою-юсь! — тряслась Марина.
Едва не сбив пешехода, машина пролетела глухой перекрёсток. Также, не внимая знакам и камерам, пронеслись сквозь деревню. Бросив взгляд в зеркало, бомжа заметила, что Лена вот-вот уснёт. Согнув колени, лежала она, голая, на заднем сиденье со спущенными штанами.
— А что это значит? — бормотал под нос Миша, продолжая, по-видимому, рассказ о своих ненавистнических убеждениях, — Это значит, что жизнь евонная ничего не стоит... вообще нихуя не стоит... как и моя... и...
От выпитого он тоже сомлел, так что Марине подумалось, потерпи она ещё минут десять, эти двое окончательно сломаются, а тогда можно будет остановиться и воздать им сполна за все унижения.
Джип тем временем подъезжал к посёлку — его белые многоэтажки уже мреялись в волнах зноя за долом.
Марина постаралась незаметно для Миши ослабить нажим на педаль газа. Это получилось и вскоре машина пошла ровнее. Теперь нужно было решиться на то, чтобы, аккуратно выхватив бутылку из крепкой руки, ударить ею Мишу по голове. Но он вдруг воспрянул:
— А ты давай, гони-гони... Вспомни там мать напоследок...
Нога притопила педаль газа, левой рукою Миша сжал руль. Бомжа заныла от боли:
— А-а-а, ногу-то!
Впереди показался железнодорожный шлагбаум и перегон. Состав только что прошёл мимо и скопившиеся на трассе авто ещё не успели разъехаться. Марина взмолилась:
— Выпусти меня, Миш, у меня дочь... потом делайте что угодно... — и снова заскулила от боли — А-а, н-ногу!
Джип с ревом нёсся по старой дороге. К ним неумолимо приближался задок москвича в виде сапожка с нанесённым на багажнике номером — 777.
— Да какая разница когда!.. Я умру, ты умрёшь, все умрём...
Марина заверещала, задёргалась в кресле туда-сюда, ударила Мишу по носу, и по рукам, и в плечо, и неожиданно для себя самой с нечеловеческой силой крутанула руль влево. Не доехав двух метров, джип резко подскочил на ухабе, кувырнулся, скакнул на крышу москвича, затем с диким скрежетом кубарем пролетел ещё по двум легковушкам, после чего замер в придорожной канаве колёсами кверху. Водители повыскакивали из салонов, переглянулись между собою и все скопом ринулись к пострадавшим.
Когда вытащили Марину, потрясённая она лежала в высокой траве с широко раскрытыми глазами, словно видела в первый раз эту чистую синеву неба, это яркое солнце, эти участливые лица вокруг...