Эпиграф (на конкурс)

Пролонгация Синсемилла: КЛАУСТРОФОБИЯ — ЭТО БОЯЗНЬ САНТА КЛАУСА (alterlit.ru)

Страх. …….. Крик. Тело туго спелёнато мокрой простынёй, поверх которой инквизиторски-энтомологическим коконом наверчено байковое одеяло, намертво перетянутое медицинскими жгутами. Словно испанский сапог, только сразу на всё тело. Одна рука выпростана наружу. На ней манжета манометра. Над манометром – безразлично-похмельные глаза санитара. «Я гусеница. Синяя гусеница», - вспоминает Алекс фиолетово-лиловые гематомы прежних экзекуций, беспорядочно расчерченные вспухшими бороздами следов резиновых стяжек. Воздуха! Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы на глоток больше, чем позволяет рахитичное движение ключиц, бросающих последние альвеолы в бой с удушьем. Сведённый судорогой рот пенисто булькает в гортанном хрипе. Паника. Ужас. Смерть.

«Эпинефрин пять миллиграмм струйно, а как очухается – аминазин с галоперидолом по обычной схеме», - услышал Алекс и очнулся.

- Невежливо отворачиваться к стенке, когда рядом раздетая женщина, тем более, хозяйка дома, - бледно-синюшный цыплёнок с наивным неумелым усердием егозил полудетским тельцем по спине Алекса, а анорексичные руки гладили его плечи и грудь, торопливо боясь опуститься к паху.

- Третья, - вспомнил Алекс минувшую ночь, весёлых девчонок из Фарма и спонтанный семинар о сравнительных достоинствах ерша и кровавой Мери, – недоласканная.

Недоласканную звали Ленка маленькая и она, как обычно, подбирала крошки за Ленкой большой. Что от давешнего «каравай-каравай» досталось второй пигалице память Алекса не сохранила, как и её имя, но третьей, по всей видимости, не досталось ничего, кроме олимпийского утешения. Очень хотелось одновременно спать, ссать и домой. Но, будучи человеком с чрезвычайно развитой эмпатией, Алекс перевернулся на спину, позволил девчушке оседлать себя и, заложив руки за голову, принялся разглядывать гирлянды ядовитого веха, вывешенные на просушку этой мелкой косплеящей ведьмой. Из чердака памяти вдруг всплыло латинское название этой отравы – Цикута.

- А Асклепию передайте от меня чёрного петуха, - сказал он, собирая всё своё актёрское мастерство, чтобы прощальный поцелуй показался не только вымученным, а хоть капельку душевным, и шагнул за дверь.

За дверью ждала Анна с двумя сопливыми близняшками-спиногрызками, которые к своим семи годам упорно не умели в грамотность, зато отличались редкостной красотой и пустыми глазами своей матери.

- Папочка, - заверещали они хором, - мы честно-честно всю неделю… и хорошие… и послушные… Ну ты же обещал.

- Что я вам обещал? - рассеянно переспросил Алекс, лихорадочно пытаясь заполнить бреши в никуда не годной правовой позиции на предстоящий процесс, навязанной ему придурошным шефом, который хоть и получил образование на ускоренных курсах дояров-жестянщиков, но зато состоял в самых что ни на есть непотических отношениях с корпоративным CEO.

- Как же, папочка, - загундосили первоблинные довески ранней страсти, - ты обещал покатать нас в метро, если мы будем хорошо себя вести.

- Ну, обещал, значит покатаю, - согласился Алекс, распахивая дверцу БМВ и мучительно вспоминая схему метрополитена, – но только три станции, не больше. Мне ещё на работу.

Скрипнув колодками, машина остановилась у проходной рубероидного завода. Братва настороженно курила, время от времени проверяя насколько свободно вытаскиваются волыны из-под кожаных курток и обмениваясь барачными остротами, ничуть, впрочем, не скрывающими напряжённую нервозность балагуров. В актовом зале затравленно кучковались акционеры- минорипролетарии ожидая, чем закончатся тёрки между тамбовскими и солнцевскими, чтобы этот ужас свободного волеизъявления наконец закончился.

-Ну ты, Палыч, красава, - лыбился под стеклянными глазами угловой Рыба, - как ты ихнего юриста по-научному ху@ми обкладывал. Класс!

Бухали, как обычно в Аустерии. Чествовали победителей наждачно-шпиговального марафона. В культурной программе значились маломелодекламации от планового отдела и эротическое Шапито от, разумеется, бухгалтерии. Пели народное посконное, пили народное шотландское. На второй пинте напиток с Эдинбургщины ожидаемо превратил Алекса в Дункана Маклауда, и когда престидижитаторки-эксгибиционистки вышли на смену клоунам-онанистам, он залез на стол, звякнул вилкой об жалобный хрусталь, взывая к тишине, и с ломаной искренностью произнёс:

«Сонцы маи, какие же вы фсе славные. Как же я всех вас люблю, даже zалупоглазых zадротов, непостижимых в своей тетеревинной омнии. Даже придурковатых старпёров с вечной грыжей нереализованной шестидесятнической одышки. Даже поролоновых лапочек, до лютой ненависти обожающих своих случайных сопиzдниц.  Даже очаровательных имбецилов, ни разу не смотревшихся в зеркало.

Милые мои кролики, пусть Тетраграмматоны ваших неутомимых гонад всегда искрятся горячими пляжами Индигирки, пусть непобедимое солнце никогда не опалит купину ваших стальных пуповин. И пусть систолический шум никогда не обеднит анчоусы ваших почечуев.

Не меркните в тороидальных парадоксах, друзья мои. Вытегра всех Эмпиреев обязательно дождёццо ваших фиолетовых дёсен.

А мне – пора. Я решил окончательно переехать из сакрального Воронежа во внутреннюю Монголию».

Он упёрся невидящим взглядом в пустоту, до боли в рёбрах растопырил свою грудь последним вздохом и… вышел из лифта.

#альтерлитпролонгация #конкурс_альтерлит