Лемминги - гл.3 и 4

Предыдущие:

https://alterlit.ru/post/26912/ 
https://alterlit.ru/post/26879/ 
https://alterlit.ru/post/26857/

Профессор сидел за письменным столом необычно серьёзный, взволнованный и притихший. Сегодня он не восклицал и не разбрасывал пышных фраз, приглашая к чаю. Да и о чае-то никто не вспомнил. Илья сидел перед ним такой же бледный, в таком же ожидании. Он принёс нехорошие вести и видел, что у профессора они ничем не лучше.

— Что ж, — наконец нарушил молчание Титарев и попытался улыбнуться, — давай ты первым расскажешь, как у тебя дела. А там я уж разъясню, для чего тебя позвал сегодня. Люблю, знаешь ли, обладать всей полнотой сведений, прежде чем что-то предпринимать.

— Ох, ну, во-первых... Вот. — Илья протянул бланки за прошедшие два дня. — Обратите внимание, тут полное превращение. Ничего не смог сделать. Очень оно меня беспокоит.

— По причине? — живо спросил профессор.

— Я сразу после этого лемминга встретил очень странную личность, — медленно начал Илья, постукивая по перильцу кресла, — такого надменного, въедливого парня в чёрной кожанке. Он сам ко мне подошёл. Стал что-то рассказывать про превращение мира, про то, что особенные люди собираются, чтобы стать хищниками. Очень уверенно говорил. Знаете, не как сектанты что-то обещают, а... как будто это уже происходит. Профессор... Он сказал, что я тоже особенный. Он знает, что я что-то такое вижу.

Профессор Титарев издал тяжёлый протяжный вздох.

— Так вот, значит, как...

Некоторое время он просто сидел, опустив голову на руки, будто она была ему тяжела. Илья не смел нарушить молчания, но тяжесть навалилась и на него. Он догадывался, о чём сейчас думает его старший друг, и эта догадка заставила его взглянуть на цветастое полотно заметок и фрагментов на стене. На нём профессор пытался соткать историю появления леммингов. 

Вообще-то Илья избегал разглядывать схему. Профессор подбирал отрывки исторических сведений, цитаты из классики или, наоборот, никому не известных литературных произведений. Даже парочка односложных указаний на законы уголовного права примостилась. Но действительно ли что-то связывало реальных, осязаемых леммингов — со всеми эти ми оторванными от жизни абстракциями? Тем более, что корнями схема уходила в пропахший нафталином XIX век.

Что там вообще отмечено такое? Какие-то «общественные движения». Опять, что ли, политика, опять отрыв от обыкновенных, проживающих буквально за углом людей? У каждого лемминга своя история побега, своя история мучительного превращения. Обобщить их в одно ведомое невесть какими идеями стадо — кощунство какое-то. Илье, чтобы согласиться с такими методами, пришлось бы признать леммингов скотом, а не личностями. Как бы он тогда смотрел им в глаза? Однако профессор, стремясь выстроить свою универсальную систему, невольно делал именно это. Ну, а Илья не собирался спорить с единственной близкой душой, тем более, что результата не предвиделось.

До сих пор полотно не имело ни отчётливого начала, ни конца. Никак не удавалось изловить первоисточник. Ткань событий, отображённая на схеме, росла только в будущее. При этом она постоянно принимала всё новые нити страшного, чуждого, обесчеловечивающего.

Если бы на неё можно было как-то нанести все те сильные и прекрасные вещи, побуждающие жить; все те благие явления и чудеса, которые встречал Илья которые наверняка посещали и многих других. Они ведь тоже вплетались в ткань событий! Но увы, схема была лишь двухмерной. А ведь исследователем быть опасно, подумал Илья, и кабинет таит в себе не меньше стычек, чем улица. Вот так забудешь, что у всего есть много сторон сразу — засосёт тебя в двумерный мир.

 

Вопреки ожиданиям, профессор медлил подходить к схеме. Вместо этого он встал, прошёлся туда-сюда по комнате. Подбирая то газету, то тетрадь из окружающего беспорядка, он говорил:

— Как ты хорошо знаешь, нам до сих пор не удавалось понять, имеет ли распространение популяции леммингов стихийный характер, или же это организованная акция. Кем-то искусственно поддерживаемые явления такой длительности? Кажется, неправдоподобно. Но и фрейдистские объяснения о якобы природности «мортидо» — инстинкта гибели — не выдерживают ни эмпирической критики, ни медицинской. В мозгу попросту нет таких центров, таких нейронных зон, которым отводилась бы задача самоуничтожения организма. Соответственно, мы имеем дело с чем-то противоестественным.

Илья старательно ловил эти трудные слова, машинально царапая ногтем обивку кресла. Что-то его в них встревожило. Они с профессором давно уже не говорили о «противоестественном» или какой-либо мистике.

— Приучить-то человека можно едва ли не к любому противоестественному образу мышления, но мы не должны с этим мириться. Странное дело: я ведь уже много лет собираю этому доказательства и пытаюсь бить тревогу, но научное и светское сообщества относятся весьма инертно, — хмуро продолжал профессор, раскладывая по стопкам разбросанные вокруг стола газеты. Ему явно не хотелось переходить к сути. — Какое-то внимание и переписка были разве что со стороны психиатров, но их интерес ограничен серьёзными депрессивными расстройствами. А это уже искажения, зашедшие так далеко, что требуется медикаментозное вмешательство. А как же профилактика, гигиена, в конце концов? Зато как отказывать в публикациях, так хватало даже мелких придирок: мол, не доктор же медицинских наук, а всего лишь экономических — куда вы лезете, в калашный-то ряд, что вы понимаете... Занимаетесь долгосрочными прогнозами там у себя, вот и сидите над ними. Ну, досиделись.

Профессор кучей стряхнул собранные тетради на стол, выдвинул ящик, достал длинный карандаш и подошёл к злополучной схеме.

— Взгляни сюда, — жестом пригласил он. — Тебе нужно это прочесть.

Илья послушно подошёл и уставился на последнюю прикреплённую заметку. К бесцветной на этот раз булавке не было протянуто ни одной нити, но зато сама заметка была обведена рамкой. Как будто сразу все линии свелись к ней.

То, что он прочёл, на первых же словах заставило его зажмуриться. Открыть глаза. Закрыть снова.

Но нет, проклятая бумажка не исчезала, не была сном. Там действительно было написано:

«Групповое самоубийство...»

«Тела 19-ти человек найдены на территории...»

«Трагедия случилась ещё пятого числа, судя по принятым во многих отделениях милиции обращениям о пропавших. Но только вчера правоохранители сообщили...»

«На данный момент неизвестно, была ли это предварительная договорённость между людьми, бандитская инсценировка или массовое помешательство...»

«По факту случившегося ведётся расследование.»

— Это газета из соседней области, — пояснил профессор. — В большой прессе пока что ни одного сообщения. И в сети глухо.

— Это же не могут быть они, — пролепетал Илья. — Лемминги — они ведь не такие... Они, конечно, имеют тягу к уничтожению себя, но подсознательную же, не сознательную. Они ведь раскачиваются месяцами, годами... Мелкие травмы, несчастные случаи...

Он попятился от схемы, наощупь нашёл кресло, упал в него, как будто плюшевые бока могли защитить от случившегося.

Никогда ещё Илья не сталкивался с тем, чтобы лемминги доходили до осознанного лишения себя жизни. То есть, он понимал, что это возможно, но сам этого никогда не видел. И ни видеть, ни верить, конечно, не хотел. Самоубийц он полагал какими-то загадочными спонтанными сумасшедшими, ничего о них толком не знал и со своими «подопечными» ассоциировал их очень поверхностно.

Похоже, зря.

— Может, и некорректно так сразу утверждать, что лемминга возможно убеждением или силой загнать к обрыву. Нас-то там не было, — покачал головой профессор. — Но ведь неповреждённого человека подвести к этому ещё труднее. И теперь мы также знаем, что неизвестные личности, одного из которых ты встретил, организуют некую охоту. Это очень хорошо стыкуется с моей гипотезой... Но сейчас важнее то, что они в нашем городе. Значит, следующий инцидент может произойти здесь. Нет, не так: рано или поздно произойдёт. Стало быть, именно тебе, Илья, придётся встать на их пути. Обгонять их, уводить их жертв... Если повезёт, обнаружить и вывести на чистую воду их самих.

— Профессор, — жалобно сказал Илья, — но город большой, а леммингов не так просто отыскать! Иногда я целыми днями хожу впустую. И того человека я так и не нашёл. Погнался почти сразу, честно, но там же сплошные дворы, и...

— Что ж, давай подумаем. Во-первых, ты продолжишь проявлять свою прежнюю активность. Во-вторых... Хм, а была ли у того человека какая-то символика в одежде?

Илья напряг память. Нет, символики не было.

— Давай так. Я пошлю запрос в милицию. Глядишь, человеку моего положения и выдадут какие-то подробности...

— А что, если мне податься к ним? Он же зазывал меня к себе! — перебил Илья лихорадочно. — Разведаю, что там происходит, узнаю всё из первых рук. Лица, пароли, явки!

— Нет, нет, и думать забудь! — замахал на него профессор. — Это слишком опасно. Мало ли, что у них там за техники убеждения и как далеко они могут зайти, если раскроют тебя. Нет, ты остаёшься внешним наблюдателем. А как встретишь заядлого лемминга, то попытайся порасспрашивать, не давил ли на него кто. Да гляди внимательно по сторонам: может, кто-то из этих самых хищников тоже явится. Логично предположить, что они тоже чувствуют превратившихся. Дальше... дальше разберёмся. Уверен, скоро появится больше информации. Иногда самая мелкая подробность переворачивает всю картину.

— Ну тогда... — Илья вскочил. — Тогда... Я отправляюсь.

— Да... Да, да, конечно. Я тут со своей стороны тоже поработаю. Нужно трезвонить, нужно... — Титарев засуетился. — Чаю-то выпьешь? Ох, Илья...

Но Илья уже был у двери. Он натягивал свои пожёванные кроссовки, старательно пряча мокрые глаза от профессора.

Не спускался — летел по крашеной лестнице мимо исцарапанных глупыми надписями стен. Видимо, из-за полутьмы и нечистого подъездного воздуха пришло ему в голову странное. Он представил себя в стильном чёрном, движущимся к цели в тесном содружестве... Совсем не то, что гоняться за призраками без ориентиров и опор! Но прежде, чем сладкий образ успел затянуть, Илья изо всех сил мысленно рванулся, как погибающий в болоте. Он вцепился вниманием в действительность, не оглядываясь на всхлип зыбкой топи позади.

Потому что стоит задержаться — и всё, пропал. Мысль определяет шаг, шаг определяет путь. Прыжок внимания изнутри наружу — какая-то секунда, за которую взгляд перестраивается, наводит резкость. Тогда, глотая свежий воздух, цепляешься за реальное. Пусть оно бывает страшнее любых фантазий, но зато бесконечно честнее их.

 

На крыльце подъезда Илья поднял голову... и замер. Старинные невысокие дома грелись в послеполуденных лучах. Потёртые стены ластились к солнцу, деревья терпеливо подставляли разнежившиеся ветви первому теплу: скоро, скоро они озеленятся и задышат ароматами. Тёмные окошки чердаков поджидали стрижей и предвкушали возню птенцов. А пока пустой двор был тих. Торжественная тишина слетала с неба и застывала в хрустально прозрачном воздухе.

Есть требовательный звон набата. Он, словно беда, тащит тебя за шкирку, хочешь ты того или нет. Есть дребезг металла по мостовой, гул машин. Он беспощаден и навязчив, он не считается со слушателями.

Серебряный звон не походил на них. Нежно и беззвучно он касался лишь тех, кто нуждался в нём. Может, то был не звон, а флейта или свирель, шёпот или щебет, или дуновение ветра, или прикосновение крыла — Илья называл его так, как понимал.

Сейчас Илья стоял под ним, как под весенним дождём — но звон оставался неосязаем. Равнялся перед ним, как перед военным оркестром — но он был прост. Держал его трепетно в ладонях — но он был больше и мудрее всего мира. Сейчас между ними зрела бессловесная тайна, большая, чем когда-либо раньше.

«Я пойду этим путём» — сказал Илья мысленно, чтоб не нарушить тишины. И, словно в подтверждение, сошёл с крыльца. «Я не знаю, что делать, понятия не имею. Но ты уже столько раз указывал мне, куда идти. Верю, не оставишь и теперь.»

Илья шёл по залитому солнцем двору, зажав свою тревогу в кулак изо всех сил, чтоб не кусалась. И света вокруг было больше, чем случается даже в летний полдень.

Глава 4. Морфий

Больница стояла посреди небольшого диковатого парка за кованой оградой. Когда-то это был купеческий двухэтажный дом. От него учреждение получило в наследство тяжёлую виноградную лепнину и огромный полукруглый балкон с балюстрадой. Ими не пользовались, а любовались — даже в такой пасмурный день, как сегодня. Здание, хоть и ветхое, уродовала разве что белёсая пристройка частного диагностического центра.

По центральной аллее, наискось ведущей ко входу, прогуливались старички, сновали родичи пациентов с кульками снеди.

Леммингов было не видать.

Илья, чтобы не выглядеть неестественно, прогуливался туда-сюда по боковой дорожке, уводившей куда-то за здание к замшелому подсобному сарайчику. Поглядывал то на людей, то на балюстраду, то на разыгравшихся по весне ворон, привлечённых разлапистыми ветками высоких клёнов. Скоро они выведут любопытных воронят, которые, как подрастут, будут смешно прыгать бочком, воюя с котами за колбасные обрезки.

На значительный улов он здесь не надеялся. Лечиться в основном приходили пожилые люди и, раз уж добрели до врача, воля в жизни у них присутствовала. Если же кого под руки затащили сюда родственники, это означало внимательный присмотр. Благодаря этому ошерстившийся с одной стороны пребывал в относительной безопасности, а с другой — Илья просто не смог бы к нему подступиться.

Престарелые лемминги куда чаще встречались на скамеечках во дворах. С дедами-доминошниками несложно было поболтать под предлогом игры, старушки же чаще сбивались в стаи и агрессивным писком отгоняли непрошенного гостя, мешающего им маршировать накатанным путём. К сожалению, и тех, и других обратить за один раз было невозможно: они отращивали свою шерсть и зубки десятилетиями. Так уж устроен человек, что к старости живёт накопленным за жизнь. К счастью, это же свойство нередко охраняло пожилых зверьков от окончательного превращения.

Больница интересовала Илью другим. Не появится ли тот чёрный тип или его подельники в таком вот месте скопления беспомощных людей? Не так давно в одной из книг профессорской библиотеки он вычитал, что человек от страданий становится особенно внушаемым...

Под раскидистыми старыми деревьями было зябко. Илья прошёлся по дорожке дальше вглубь, огибая здание. Главная аллея отсюда просматривалась плохо, зато он обнаружил, что за больницей есть ещё один дворик со скамейками и даже запасной выезд, где сгрудилось несколько «скорых». Дорожка не вела туда, видимо, во дворик попадали с чёрного хода больницы. Зарываясь кроссовками в прелую прошлогоднюю листву, Илья двинулся к этому асфальтовому пятачку. Он предвкушал, как из запасного выхода попадёт в неисследованные дворы и, в конце концов, выйдет на незнакомую людную улицу. А там, глядишь, и выловит кого!

Дворик переходил в небольшую аллею: кустики, закиданная окурками клумба-чаша, три скамейки под деревьями. Одну из них занимала высохшая старуха в платке. Прямая, как палка, она глядела куда-то вдаль.

На другой, сгорбившись, сидела девушка в кожанке. Она сминала в пальцах сигарету, не руки — лапки, их кожа была так темна, будто её выжигали окурками, втирали горячий пепел.

Превращения почти нет. Это должно быть несложно.

Илья сунул руки в карманы, придав себе непринуждённый вид, подошёл, подсел к девушке.

— Что врачи говорят? — спросил он как бы невзначай.

— Может, я умру, — сообщила девушка будничным тоном. — Что-нибудь ещё?

Так. Стоило бы и сообразить заранее, что в больницах несложного не бывает.

Девушка молча роняла табачные крошки на серые джинсы. Илья спросил:

— Что случилось?

Девушка взглянула на него с прищуром и криво усмехнулась.

— Ну вот как тебе сказать. Есть я. А есть такая штука — рак. Самая беда в том, что он не просто убивает, а причиняет боль. Огромную боль. И вот я тут сижу и предвкушаю, как буду угасать, тупеть от опиатов. Перестану соображать, потом опиаты не будут помогать вообще ни в какой дозировке, потом... Неважно. Вот какой смысл в этом всём? В конце я просто перестану быть. — Она повернулась к ошеломлённому Илье. — Почему бы им не сократить мои страдания? Эвтаназией, в смысле. Но не-ет, неэтично, незаконно...

— Эвтаназия? — переспросил Илья озадачено. — Не знаю такого слова.

— Естественно, не знаешь, — язвительно ответила она. — Откуда тебе знать. Да здесь никто ничего не знает! — вдруг сорвалась она на крик. — Ничего не знают, ничего не могут, а мне мучиться!

Илью кольнуло стыдом. Или то был страх? Он украдкой взглянул на тёмные лапки. Хуже им не становилось. Хорошо, можно попытаться продолжить.

— Это когда тебя усыпляют, — пояснила наконец девушка. — Точнее, умертвяют. Чтоб не страдал. — Она смяла в кулаке растерзанную сигарету. — Ещё и твари эти каркают, блин.

Илья поднял голову. Небо стало совсем низким и тяжёлым, как упавший бархат. Крики мечущихся под ним вороньих стай отдавали торжественностью. Но девушка, видимо, ощущала это как-то совсем иначе.

Погоди-ка, что?

— В каком смысле, умертвяют? — переспросил он.

— В прямом. Вводят отравляющее вещество. Как больной собаке, — тут девушка усмехнулась. — Собаке, значит, этично, а мне — нет.

— Но человек же не собака и не лем... вообще не зверь, он особое творение! — возмутился Илья, позабыв про деликатность. Глаза девушки сощурились ещё сильнее. Она повернулась к нему, лицо её было полно отвращения, и тут в их разговор вклинился третий голос. Старуха на соседней скамейке, не меняя позы и продолжая глядеть перед собой, заговорила.

— Холёная стала молодёжь. Жить не умеют, помирать своей смертью не хотят. Привыкли тут на всём готовом, даже вода и та из крана сама текёт... Мы со стариком-то моим сколько уж на веку потрудились, повидали. Когда подсобные хозяйства разрешили, мы и курочек завели, и козочку. Утром засветло встанешь — сразу к козе, тут тебе и молочко парное, густенькое. Вёдрами его таскали. И воду вёдрами из колодца. Когда молодая была, всё-то попервой ладони в мозолях, а куда же без этого? Зато выходишь, ни души кругом, только солнышко встаёт. А тут что? Ну перевезли меня дети, значится, в город. Теперь только мучаюсь на верхотуре-то, летом шпарит, зимой ветрами продувает, а во двор выходишь — опять же, машины, и людей — что мурашей... Бабке тут от скуки раньше срока помереть можно...

Девушка-лемминг попыталась перебить, но старуха окатила её презрительным взглядом и продолжила.

— Одними машинами пахнет. Ездиют и ездиют, смердят... На газу готовишь — всё без вкуса и запаха выходит. В деревне, вон, печку натопил, чугунок поставил на ночь — какая каша выходит пахучая, рассыпчатая! Капусточка в дубовой бочке какая! Дети говорят: к медицине поближе, к этой, ринимации. Дескать, если приступ какой, то сразу тебя в ринимацию кладут, трубку в нос сувают и с того света, значится, вытаскивают. А по какому это такому праву они меня будут вытаскивать? Или вот морфий предлагают, я раз согласилась, дура старая, так сидела от него чугунком ушибленная... Молодые люди! Я вам так скажу — потрясла она пальцем, хмурясь, — какая мне смерть отведена, такой и помру. И так прямо из рук работу отбирают, а теперь придумали, как у человека собственную смерть отобрать. Позаменяли печной-то огонь трескучий на синюшную эту горелку, а теперь смерть на другую заменяют. Ишь...

Голос старухи угас, как огонёк на спичке. Она вновь застыла, будто забыла о них.

— Бред какой, — зашипела девушка. — Все эти разговоры про счастливую деревенскую жизнь, про естественную смерть. Без медицины, видите ли, хорошо! Наверное, лучше, когда дети умирают от холеры, или когда эпидемии косят целые сёла. Да, давайте вернём средние века!

— Но согласись, в этом что-то есть, — пробормотал Илья смущённо, косясь на стиснутые лапки девушки. — Грубо, конечно, зато... Хм, искренне. И потом, — вдруг пришло ему в голову, — если бы медики с самого начала одобряли эвтаназию, разве они бы стремились спасать тех, кто кажется безнадёжным?

— Какая разница, искренне или нет, если это идиотизм античеловечный... Тебе легко говорить! Она умрёт и я умру, а ты останешься, все останутся, а меня совсем не будет, скорей бы уже всё это кончилось... — Крик сорвался на всхлипывание.

— А я вижу, что ты готова бороться за жизнь, — сказал Илья, потому что действительно это видел: от зверька в ней было совсем мало.

Видимо, девушка не смогла согласиться. Молча встав, она швырнула в Илью остатки сигареты и ушла, не оборачиваясь, в здание.

Провал.

Некоторое время он оглушённо сидел, глядя на захлопнутую дверь. Потом, сообразив, что девушка может пожаловаться на прилипчивого незнакомца персоналу, соскочил со скамейки и торопливо зашагал к воротам.

Илья брёл через незнакомые дворы, даже не глядя вокруг. Всеми мыслями и чувствами он был со своими двумя леммингами: сегодняшним и вчерашним. Он просил о них небо так, будто их страх, растерянность и безверие стали его собственными — с трудом продираясь через эти чувства, как через колючие заросли. Низкая ветка деревца царапнула его по лбу — он едва заметил. Стал накрапывать дождь, залезая за ворот — Илья не поднял его, погружённый в мольбу. Он не заметил и ещё кое-чего — скользкого сомнения, пролезшего в его мысли.

До сих пор все проблемы казались решаемыми. Казалось, что теперь-то у него в руках после стольких лет оказался ключ, панацея.

 

Он вышел на широкую улицу, когда начали зажигаться фонари. Их свет был тусклым от ливня. Редкие прохожие спешили укрыться в магазинчиках. Под козырьком ближайшей остановки люди сгрудились, точно нахохлившиеся воробьи. Илья даже не пытался втиснуться — дождался первого попавшегося троллейбуса и сел, не глядя. Всё равно, куда ехать: везде есть чья-нибудь беда.

Примостившись у окна в полупустом вагоне, он тоскливо съёжился и уткнулся лбом в гудящее стекло, ослеплённое потоками дождя. По низу потянуло горячим воздухом от печки, и только тут Илья ощутил, насколько промок. В кроссовках хлюпало. Раздосадованный, он попинывал ножку сидения напротив, пока туда не сел какой-то старичок. На сморщенном лице застыла маска недовольства, глаза бесцветные, но — человек... Видно, ему есть ради чего жить, или же... или же... А, собственно, что?

Вот девушка, которой недавно поставили диагноз. Вот истощённая умирающая старуха. Почему первую согнула беда, а вторая держится? Где она, грань между человеком и леммингом? В чём она? В душевной силе, или в уровне счастья, или...

Если он не поймёт этого наконец, как противостоять врагу?

Задумавшись, Илья проехал нужную остановку. На следующей он выпрыгнул из троллейбуса прямо в глубокую лужу. Он метался по тёмной улице, пока не нашёл, наконец, подходящий переулок, который вскоре привёл его к знакомым дворам, а они — к дому.

 

Что важнее, ужин или горячий душ? А, какое значение это имеет, когда всё так...

Нет-нет-нет. Не сейчас. Сначала — греться. Самобичевания — потом, после ужина и отчёта. А правильнее всего будет не поддаваться соблазну и отбросить их вовсе.

Мерно постукивали капли с промокшей куртки, вывешенной в коридоре. Укутавшись в два пледа, свой и бабкин, Илья сидел на диване над пустым листком бумаги, грызя карандаш.

Так что же отличает бегущего лемминга от живущего человека? Отчаяние? Дурное настроение? Причины, причины... У каждого были свои причины. Но приводили они к одинаковому нежеланию жить. Значит, во всех случаях есть что-то общее. Что?

До сих пор Илья об этом не задумывался. Это было попросту не нужно. Улавливать личные черты лемминга — вот, что было самым важным, чтобы вывести из-под шкуры ещё одного человека. Теперь же, с хищниками под боком, этого было слишком мало.

Он пытался думать. Пытался вывести общую формулу. И понимал, что не может. Он вроде бы выхватывал суть, но слишком интуитивно. «Какой же я поверхностный!» — попытался он подстегнуть себя, но мысль ускользала, норовила вернуться к сегодняшнему объекту.

Чёрная сгорбленная фигурка в кожанке, разговоры о медицинском самоубийстве... На что же это похоже... Уж не тот ли странный тип побывал там раньше Ильи и надоумил её? Вполне возможно! Как бы там ни было, работа с данным экземпляром не доведена до конца. Надо вернуться туда.

После того, как он растревожил девушку своим вмешательством, ага. От стыда у Ильи закололо в животе. Она его, наверное, ненавидит.