На станции

Халиф, умиротворённо дремавший у ног сторожа, поднял голову, повёл треугольным ухом и зарычал. Он зевнул, поочерёдно вытянул передние и задние лапы, подошёл к окну. По ухабистой осенней дороге к воротам подползал директорский джип. Узнав машину, Халиф, скуля, заметался между окном и креслом, развалившись в котором похрапывал его беспутный хозяин. Наконец сторож очнулся. Окоченелость в плече заставила его пошевелиться, и он, ещё не владея телом, скинул со стола свидетельства минувшего застолья. Звон и дребезжание стекла разбудили немолодую несвежую женщину, спавшую на кровати с кольчужным дном в длинной вытянутой кофте, напяленной прямо на голое тело. Женщина вздрогнула и обернулась. Сторож, пытавшийся ухватить беспокойного пса за ошейник, хотел сказать что-то, но закашлялся; плеснул из чайника и выпил полстакана воды. Его голос прозвучал грубее обычного:
— Халиф! Что такое, что случилось? 
Сторож откинул грязную занавеску, посмотрел в окно и присвистнул. 
— Кто там? — спросила женщина, успевшая уже натянуть трусики и лифчик.
— Директор. Убери здесь.
Сторож вызволил окурок из пепельницы, надел шапку, ватник и, пустив вперёд пса, шагнул за дверь сам...
Лодочная станция, где Соловьёв служит сторожем, затерялась в берёзовой роще, у слияния рек Житка и Сотош, в пяти километрах от Верхневолжска. Русла обеих рек уже наполовину сдавлены льдом и потому обладатели лодок в это время сюда не наведываются. Сама станция это два сарая, набитые запчастями, моторами и всяким хламом, домик для сторожей, дровница, шестьдесят семь лодок, и четыре дощатые лавы на сваях. Каждая, как позвоночник, имеет два десятка рёбер, к ним привинчены специальные металлические станины для портативной лебёдки, с помощью которой подвешиваются или спускаются на воду лодки. Вся территория огорожена гнилым покосившимся забором с ржавой колючей проволокой по верху, а у самого водотока на невысоком холме стоят полуразвалившиеся сараи в латках из кусков ржавого железа и сторожка. Круглый год Соловьев обитает на станции, питаясь тем, что привозит ему из города хозяин или другой, нанятый им, человек. Так он живёт последние восемь лет, с тех пор как сгорел его городской дом. Ни жены, ни детей у Соловьёва никогда не было.
Сторож открыл ворота, впустил джип. Халиф с воем носился возле машины. Директор Асмолов, сидевший теперь с недовольным лицом из-за того, что пришлось долго сигналить, едва заглушив двигатель, проговорил: 
— Иван, ты чего мышей-то не ловишь? Пять минут тут стою... 
Иван зло отшвырнул окурок, сказать ему было нечего. Директор открыл багажник, достал круглобокие пакеты с едой, и, когда сторож принял их, по-хозяйски пошёл осматривать лавы. Осмотр всегда совершался одинаково: сунув руки в карманы, Асмолов прохаживался вдоль лодок, подпрыгивая на тех досках, которые казались ему гнилыми. Если доска трещала или сильно прогибалась под ним, он, кряхтя, садился на корточки и отмечал её маркером, так же он отмечал лебёдочные крепления, которые следовало бы покрасить или упрочить, а ещё следил, правильно ли установлены защитные тенты на лодках. Потом он отдавал распоряжения и уезжал. Иногда оставался пить чай или кофе...
Когда Соловьёв вошёл в сторожку, женщина, ещё заспанная, нервно скребла ножом намыленный стол. Битое стекло было сметено и свалено в пакет, в печи занимался огонь. Женщина мельком взглянула на него и спросила:
— Ну что?
Иван аккуратно поставил пакеты под стол, приказал: 
— Ставь чайник.
— Вань, может мне уйти или спрятаться?
— Cиди смирно...
Он опустился на корточки, лязгнул печной заслонкой и, подрумяненный открывшимся пламенем, прикурил от вынутого из топки поленца. Женщина наполнила и включила захватанный электрочайник. Под его мерный рокот, щурившийся от табачного дыма сторож, минуту молча сидел у огня, соображая что-то. Затем встал, нашёл в одном из пакетов свёрток с костями для пса и, выйдя за дверь, вытряхнул его содержимое в грязный эмалированный таз со сколами и вмятинами, валявшийся подле собачьей будки. И к ней тут же кинулся через двор пёс. Сторож докуривал, выуживая от нечего делать колючки из собачьей шерсти, когда от реки позвали,
— Иван!..
Вместо ответа сторож вкрутил окурок в землю, поднялся и пошёл навстречу, проверившему уже настил из досок и взбиравшемуся теперь по откосу, директору. 
— Иван, — повторил тот, приблизившись, — пять штук нужно поменять: две — на первой, ближе к берегу, увидишь там, одна — на третьей и две — н-на... 
— Да-да, — с деланной серьёзностью закивал сторож, — поменяю, Саныч... 
— И две — на четвёртой. Потом, весной, покрасим крепления, сваи поглядим, и... хр-р-р... — Саныч сплюнул, хлопнул сторожа по плечу и спросил с ненужной весёлостью, — Ну, что? По кофейку тогда?! 
— Эт, Саныч.
— Да, Вань. — обернулся директор.
— Там... это... — замямлил Соловьёв, сокращая дистанцию — Там баба у меня... 
— Чево-о?
— Саныч, ей жить негде. 
Асмолов остановился на секунду, взглянул искоса на собеседника, вздохнул и бодро зашагал к сторожке. На входе он опрокинул мешок с мусором, которым незаконно поселившаяся здесь женщина хотела, может быть, как бы глупо это не выглядело, загородиться от глаз хозяина. Из мешка выпала просаленная бумага, два селёдочных позвоночника, консервная банка, ещё что-то. 
— Та-ак, Иван, мы с тобой, кажется, договаривались: если станешь бухать, водить сюда... будем прощаться. Был такой уговор?.. 
Сторож склонил голову, подделывая озабоченность.
— Ну чего ты молчишь? Был?.. 
— Н-ну, был.
— Гр-м!.. Ну вот и... Завтра здесь, чтобы никого не было. А за это, — двумя пальцами Асмолов вытащил из пакета отколовшееся бутылочное горло, — за это я с тебя вычту!
Соловьёв безучастно смотрел в сторону, ожидая момента, когда спадёт первое напряжение, и он сможет опротестовать решение директора без того, чтобы устроился скандал. Асмолов выговорился и пошёл к джипу и тогда, решив, что его время настало, сторож предложил:
— Саныч, пусть она здесь зиму перекантуется... а, Саныч? Ей и идти-то некуда. 
— Даже не проси! Мне тут такой контингент не нужен. Завтра же, чтобы не было. Приеду — проверю, понял? — директор открыл багажник, вынул канистру и теперь стоял возле заднего колеса, отвинчивая крышку бензобака. 
— Саныч, ну куда я её выгоню?! Сам подумай: не сегодня — завтра снег выпадет.
— Ну и что теперь?! Мне полгорода здесь приютить? 
— Саныч...
— Я те говорю, пускай y@бывает! — перебил Асмолов, — У неё есть родные, близкие там — вот пусть к ним и едет! Разговор окончен!
— Да нет у неё никого, она детдомовская. Ладно, пусть до весны здесь побудет!
— Вань, да ты чё, ох-х-@ел что ли?! — директор, закупоривавший канистру на корточках, отвлёкся, привстал и зашипел, отчаянно жестикулируя, — А вдруг она завтра своих ханыг-еб@рей сюда приведёт? Тогда что?! Лодок нет! Ваня — вон! — в траве песни орёт!.. Или ещё хуже... — и, помолчав, добавил уже много громче, — Так и будет!!
— Ну, Саныч, ну... будь ты человеком.
— То есть, я не человек, по-твоему, да?
— Да я не про то, ну... — Соловьёв умолк и, нахмурившись, глядел под ноги, подыскивая действительные ценные аргументы, которые бы заставили Асмолова согласиться. — Просто надо помочь... 
— Ничё ей не будет. Пойдёт на трассу, мужика найдёт себе, в больницу ляжет с хернёй с какой-нибудь. Как они обычно делают! 
— А здесь... если? 
— Ваня, ты же не дурак, ну! Сам-то подумай, почему здесь нельзя!
— Саныч, под мою ответственность.
— Да нет, бл@дь, на тебе никакой ответственности!! — вспылил вдруг Асмолов, — Нету, слышишь?!
На минуту установилось напряженное молчание. Директор закинул порожнюю канистру в багажник, завёл машину.
— Ну, хоть неделю пусть тут поживёт. Хату же н-найти надо... — снова забормотал сторож.
— Далась тебе эта шалава! Чё ты за неё переживаешь, я не пойму? Она же продаст тебя за бутылку, ты, сам-то, не видишь?!
Сторож замотал было головой, намереваясь возразить что-то, но Асмолов легонько ударил его в плечо и, повысив голос, продолжил:
— А кормить её... это... у тебя деньги появились лишние? Нет! Нах@й! Пускай идёт, куда хочет. Мне её содержать не на что! — директор открыл дверь, сел за руль.
— А то, что я у тебя тут семь лет за «пожрать» торчу? Это ничего, это — хер с ним, да? — с усилием выговорил Соловьёв.
— А тебе не нравится, а?.. Алё!! Тебя не устраивает?!
Трясущейся рукой сторож нащупал под колпачком пачки фильтр сигареты, потянул, и вдруг быстро закивал головой. Видно было, что он еле сдерживает себя.
— Если не хочешь работать — пойдёшь за ней, паровозом! — не унимался Асмолов, — Охотников на твоё место — хоть отбавляй!.. Открывай ворота!
— Да пош-шёл ты...
— Чё ты сказал?! — взвизгнул директор. Он выскочил из машины, обогнал уверенно зашагавшего к домику сторожа, и прибавил,
— Ты чё щас сказал? Повтори!!
— Пошёл! Нах@й! — произнёс Соловьёв отчётливо. Он попытался было оттеснить в сторону преградившего ему путь Асмолова, но тот ударил сторожа по рукам и, в упор глядя, пробормотал тугим голосом:
— Иди, сбирай манатки! 
— Давай-давай, заноси, бл@дь! Дурак ты, Асмолов... Тупая сытая мр...
Изменившись в лице, Асмолов отвёл правую руку и веско «угостил» сторожа в подбородок. Соловьёв рухнул на землю.
Директор сунул разбитый кулак в карман и процедил, оттягивая каждое слово,
— И-иди собира-а-айся, я-а ска-аза-ал. 
Иван повернулся набок и сплюнул на жухлую траву комок из слюны и крови, прохрипел:
— Пидарас!
Сплёвывая и морщась, он приподнялся на локте, коснулся кровоточившей нужней губы пальцами. Сев, враждебно уставился на директора. Асмолов ухватился за воротник и, потянув кверху, поднял сторожа на ноги. Толкнул к домику,
— Ид-ди-и! Минута тебе!
Иван неверной походкой поплёлся к сторожке, с силой рванул дверь. Та, с кем мечталось ему сожительствовать, сидела в углу, обняв колени — в её руке, зажатая между средним и указательным пальцем, подрагивала сигарета. Иван закрыл дверь, водрузил на стол один из баулов, вынул из него баночку с консервами, упаковку майонеза и полбуханки ржаного хлеба. Остро отточенным куском металла, — им сторож пользовался вместо ножа, — вспорол жестянку, достал из неё жирный рыбий бок и, плюхнув его на кусок хлеба, сдобрил майонезом. Затем приложил салфетку к нижней губе, произнёс:
— Вшера водка оста-алась, де?..
Женщина медленно поднялась на ноги, нашарила под койкой почти что пустую поллитровку «Калины», молча подала Соловьёву. Сторож поставил перед собой две стопки, аккуратно поделил содержимое бутылки на две части и тут же одну из них закинул в себя. Закусил. 
Всю жизнь, подумал он, страдаю от таких козлов. Перед ним вырос силуэт Игоря Борисовича Мясникова, соседа по лестничной клетке, который так ратовал за то, чтобы мать Соловьёва — она была пьяницей, — лишили родительских прав. Его усилиями Иван оказался в приюте и навсегда потерял семью, и это стало его первым крупным несчастьем в жизни, несчастьем, которое повлекло за собой другие, куда более серьёзные неприятности. Затем сторож припомнил фигуру Лили Эрланген, немки, что преподавала им языки в детдоме. Эта озлобленная стерва называла его уродом и выставляла на посмешище перед всем классом при каждом удобном случае, а всё его уродство заключалось лишь в том, что он никак не мог уяснить себе некоторых нюансов в грамматике немецкого. Она внушила ему, что он хуже остальных, что он тупой и недоразвитый. Она, в конце концов, сделала из него алкоголика, потому что впервые он надрался до беспамятства, когда прогуливал её урок. Мелькнули перед его глазами также и другие «ублюдки», их было много и все они, видимо, действовали сообща. А апогеил над ними Асмолов — человек, только что выбросивший его на улицу, что можно было приравнять к преднамеренному убийству.
— На, выпей! — Иван отошёл в сторону, присел на край кровати. (Под ним всхлипнула панцирная сетка). Руки его дрожали, в горле копошились злые бессмысленные слова. Он всё ещё прижимал к разбитой губе салфетку, складывая её пополам, когда она насквозь промокалась кровью.
Обитая войлоком дверь, как всегда неслышно, отлегла от притолоки, в комнату влез директор. Не затворяя двери, он поискал взглядом фигуру Соловьёва, хрюкнул и нарочито громко проговорил,
— Ну ты чё?! Долго мне ждать ещё?!
Вместо ответа сторож медленно повернул голову и пристально посмотрел в глаза вошедшему. Женщина, так и сидевшая в углу с истлевшей сигаретой в руке, тоже окинула взглядом торс директора. Асмолов сказал:
— Я на улице. Давай в темпе.
— Постой-ка, Саныч. — Сторож тяжело вздохнул, поднялся и, низко склонив голову, как-то боком подобрался к столу. Он начал было кромсать хлеб, потом перестал и взялся выкладывать из пакета на стол продукты, привезённые Асмоловым. Трудно проговорил:
— Ты это... к-кофе-то будешь?
Женщина видела, как вдруг углубились черты его лица, и как между бровями посреди привычной сетки морщин прорезалась ещё одна совершенно лишняя линия. Сторож повернул голову, — отчего Асмолов беззвучно вскрикнул, — а затем быстрым точным движением всадил «нож» в шею попятившегося к двери директора. С выражением смертельной тоски в глазах директор бросился куда-то в сторону, наткнулся на стену, упал и схватился за рукоятку. Женщина взвизгнула,
— Ваня!! 
Директор, глядя прямо перед собой округлившимися глазами, сидел на полу: пока, пытаясь удержать убийцу на расстоянии вытянутой руки, правая ладонь сжимала его колено, левая — медленно тащила заточку из шеи. Иван, настойчиво преодолевая сопротивление, тянулся к его гортани и, когда ему удалось добраться до неё, в комнате снова прозвенел голос:
— Ваня!! Стой!
Асмолов вытащил-таки «нож», — из раны сразу заструилась яркая кровь, — и теперь слабо и бестолково тыкал им в предплечье сторожа, на что тот даже не обратил внимания. Иван методично, как будто забивая гвоздь, лупил директора кулаком по уху. И также прерывисто струилась кровь из раны на шее Асмолова. Пересилив себя, женщина подскочила к директору — ей хотелось думать, что всё ещё можно поправить, если отнять заточку и выбросить её в реку. Директор сразу выпустил «нож» и заткнул пыльной ладонью рану. Схватив оружие, женщина выскочила за дверь. Иван продолжал яростно бить Асмолова по лицу, пока тот хрипел:
— Да стой... бля... Стой ты!.. 
Директор вдруг понял, что его руки слабеют, и это его напугало: он с силой и криком оттолкнул сторожа, — тот поскользнулся и упал, — и они сшиблись лбами. Асмолов отпихнул сторожа и начал вставать, но не смог. Его лицо было совсем белым. Женщина вбежала и рухнула на колени, коснулась его руки,
— Подожди... Покажи-ка...
Асмолов отвёл руку, но тут же зажал рану снова. Впрочем, это не помогло: кровь мощно била в ладонь; напитывала воротник, рукава, полы куртки...
Сторожа трясло. Он поднялся на ноги, достал сигарету красными руками, обжёгся, открывая печную дверцу. Он хотел и не мог заплакать, хотел и не мог позвать кого-нибудь из старших, кто бы поругал его для порядка, поставил бы в угол, а затем — простил.