Фиолетовый кролик

1. Лабораторная работа

— По закону сохранения материи ничего не возникает из ниоткуда, верно? А как объяснить вот это? — Арина вынула из шляпы ушастого зверька. — Только наличием параллельных реальностей!

Зверёк был больше похож на зайца, я это сразу смекнул. Вряд ли нашего профессора по иллюзионному искусству каждое лето детства отправляли в деревню, как меня. Поэтому он не обратил внимание на породу. Только на цвет. Зверушка переливалась оттенками, едва различимыми на краю видимой части спектра. Кажется, именно тогда я окончательно в неё и влюбился. Не в зверушку, конечно. В Арину.

Арина попыталась впихнуть зайца обратно в шляпу, но тот упирался и наотрез отказывался. Будто знал, что у фокусников так не принято: если уж достал, то достал. Арина вздохнула и спрятала его в клетку под чёрной накидкой. На секунду мелькнули диковинные острые зубы. Не Арины, конечно, а зверушки.

Арина появилась на курсе недавно, однако держалась так, будто это мы здесь были новичками. Перед заводилами не заискивала, неприметных тихушников не чуралась. С преподавателями спорила спокойно. Если кто-то ронял перчатки или забывал на подоконнике хрустальный шар, с улыбкой возвращала хозяину.

Даже мне иногда улыбалась. Я обычно торчал поблизости, стараясь выглядеть незаметным. Впрочем, это был мой единственный талант.

Была она немного странная. Наверное, этим меня и притягивала: я ведь тоже был с приветом. Но её отец — вообще отдельный случай. Работал в каком-то управлении по всяким там делам, а конкретнее, в отделе по охране памятников. Выяснилось это чисто случайно.

Дело было так. Я, как обычно, наблюдал за Ариной после занятий. На кольце она вскочила в трамвай, и мне пришлось незаметно поспешить во второй вагон. Арина вышла около ЦУМа, завернула в неприметный переулок и вошла в ту самую организацию. Разумеется, я скользнул следом и притаился, слившись с газетным киоском.

Вдруг кто-то резко схватил меня за запястье.

— Молодой человек, давно Вы здесь?

— Недавно, — по привычке соврал я. Не то чтобы это была моя особенная привычка, но ведь все так делают.

— А почему прячетесь?

— Я не прячусь… э-э-э… отсюда удобнее любоваться архитектурой, — махнул я в сторону высокого, почтенного возраста забора. По городским легендам, за забором строилось метро.

Стройка почему-то тянулась долго, бесшумно и безлюдно. Никогда не видели, чтоб кто-нибудь входил в эти тяжёлые ржавые ворота, а тем более выходил оттуда. Других достопримечательностей вокруг не наблюдалось. Может, это и есть один из тех памятников, которое стережёт управление с замысловатым названием?

— За дочкой моей следишь?

— Нет, что Вы!

— Она тебе нравится?

— Вовсе нет, с чего Вы взяли.

— Стало быть, не нравится?

Рука у работника отсутствующих в нашем городе древностей была крепкая. Как у наших силовых акробатов. Поначалу было страшновато и стыдно. Однако после этого уютного «стало быть» сделалось спокойно.

Отец Арины пригласил к себе в кабинет. Какие такие памятники охранял отдел и, самое главное, от кого — было совершенно непонятно. Он распахнул окно, впуская в каморку с папками немного пёстрого городского шума.

— Ужимают нас. Скоро, чего доброго, и вовсе сократить захотят, — сказал хранитель старины, словно извиняясь за тесноту конторы.

Я пожал плечами. Перестройка, ломка ценностей, всё понятно. Охотно плюют на то, чему ещё вчера истово молились. Вспомнился семинар по истмату, где я робко спросил: если у нас теперь плюрализм мнений, можно ли иметь мнение против плюрализма? Преподаватель почему-то обиделся…

Отец Арины достал мятую пачку «Стюардессы» и протянул мне. Я отказался, но он всё равно вытряхнул две сразу. Объяснил, что там, откуда он приехал, кофейные автоматы торчат на каждом углу и у него уже привычка: две сигареты на стаканчик кофе.

Какие такие кофейные автоматы? Как автоматы с газировкой, что ли? Какое кофе из стаканов? — подумал я, но промолчал. Странный тип, однако. Потом он принялся рассказывать о своей важной работе, и я не мог понять – а в чём важность? Все древности города торчали на небольшом пятачке.

Горное училище времён Александра, кажется, второго — располагалось аккурат напротив Петропавловского собора времён Потёмкина. И ещё несколько каменных баб в сторонке. Как говорится, они стояли молча в ряд, их было восемь. Вот и все старинные причиндалы. А внизу, за деревьями, Днепр неспешно катил свои могучие воды…

— Родион Романович! — спохватившись, представился мой новый знакомый. — Кстати, Вы кино любите?

Я поморщился, вспомнив облезлые сиденья и сомнительный репертуар типа «Интертётенька», а ещё «Меня зовут Артемон».

— Был я в командировке, скажем так, в городе с таким же названием, — словно уловив мои мысли, продолжил Родион Романович, — и знаете ли, кинотеатры там просто закачаешься. Но фильмы странные… Вот, например, «Девять с половиной сантиметров». Сценарий писали сёстры Стругацкие, может, Вы о них слышали. В общем, драма. Для молодёжи пока рановато.

Казалось, отец Арины меня прощупывает. Вопросы задаёт вроде бы ни о чём, а смотрит внимательно. Как дружинник, проверяющий карманы перед тем, как решить, вызывать ли милицию. А потом он вдруг спросил, не случалось ли мне оказываться там, где только что ничего не было, или наоборот. Короче, какую-то пургу стал нести. Затем чуть усмехнулся, снова закурил и добавил:

— Нехорошие перемены начинаются. У вас тут одно из мест, где пространство даёт трещину. Вот за этим мои  немногочисленные сотрудники и наблюдают… Последний раз такое было в пятьдесят пятом году…

Потом поглядел на меня так, что я догадался: совсем кукушка поехала у гражданина...

2. Точка сборки 

— Эй, клоун! Иди сюда!

Я сделал вид, что не слышу.

В коридоре общаги мне опять встретились те самые силовые акробаты. Которые при каждой возможности развлекались за мой счёт. Клоуном они меня называли нарочно, чтобы вдвойне обидно. Настоящий цирковой клоун на самом деле высшая каста, он акробат, жонглёр, мим, юморист. А я был всего лишь ассистентом фокусника. Подай колоду. Подай шляпу. Унеси столик. Стой рядом и не мешай. А то и «съебаться сделай», как любил цедить сквозь зубы Миша Абдурахманов, который даже на курс младше меня. Который на контрольной передал мне записку: «напешы мне про роман Ацы и дети».

Ну а силовики мнили себя элитой по собственному разумению. Как там у Канта? Типа кто уверен в своём праве, тот и берёт что хочет. Особенно один из них с дурацким прозвищем Культ. Ну, потому что культурист. Слишком нагло присматривался к Арине, а то и прищупывался. И когда она его отшивала, раз за разом твердил: «Эх, Морозова, сама не хошь – подруг приводи!».

Наглые качки и раньше подкатывали к девчонкам с этой прибауткой и ржали, как будто сами её сочинили.  А уж если девчонка не велась на их подкаты, тут же летело вслед: ой-ой-ой… целка валдайская!

Когда выяснилось, что фамилия Арины и в самом деле Морозова, мне почему-то стало особенно обидно.

И разговоров у акробатов было только: кто с кем переспал, кто на дискотеке вырубил очередного тюфяка… А ещё каратистские словечки. Я долго выяснял, что за удар такой под названием уши-рамаваши, и с меня потешались ещё больше.

Короче, если уж раскладывать цирк на сословия, то я болтался где-то в самом низу.

Пришлось отойти за колонну. Обожаю колонны, между ними бывают такие складки пространства, куда можно незаметно затихариться. Однажды на учебной практике в Ленинграде я спрятался между колоннами закруглённого угла красивого такого монументального здания на площади Декабристов. Ох там и провал, еле выбрался.

Я с детства умел находить такие нычки в разных местах, хотя для других это выглядело просто умением играть в прятки. Наверное, поэтому и пошёл в ассистенты фокусника: делов-то, можно и на занятиях не появляться. Тренированного тренировать — только портить.

Силовики прошли мимо, переглядываясь. Я остался у колонны. Иногда мне казалось, что это и есть мой главный талант: вовремя оказаться там, где меня нет.

В холле общаги висел междугородный телефон-автомат. Опускаешь пятнадцать копеек и звонишь маме или бабушке. Да хоть кому. Морозова сняла трубку и набрала номер. Я был в двух шагах. Можно было просто подойти и сказать: «Привет». Но это не мой метод. Арина разговаривала, глядя в окно...

— Нет, Игорёк…

Я насторожился.

— Я же тебе объясняла, что так нельзя, — заворковала она. — Ты такой проказник!

Игорёк… Я понял, что ненавижу это имя…

Хлопнула входная дверь, по лестнице протопали несколько человек. Я выглянул из-за колонны. Морозова улыбалась в трубку, и я совсем приуныл…

— Выходи!

Я высунулся из-за колонны.

— Подслушивал?

— Не специально.

— А как?

Пришлось уставиться в пол. Арина развернулась и зашагала прочь. Я уныло остался в холле, наблюдая за ней через не мытое с прошлогоднего субботника окошко. Она прошла несколько шагов, остановилась, будто удивившись, что меня нет рядом. Вернулась.

— Ну ты идёшь?

Я робко приблизился, чувствуя себя полным идиотом. Кстати, всегда недоумевал, почему на слово «идиот» реагируют не особо агрессивно, а за слово «дебил» можно сразу и в морду получить? Ведь по степени слабоумия дебил значительно умнее идиота…  

— Ты ж вроде стучишь? — вдруг спросила Арина, и я не сразу понял, к чему. — Поехали!

И, не дожидаясь моей реакции, снова вышла. А какая, собственно, могла быть реакция? Я послушно поплёлся рядом.

— Ты такой же наивный, как мой Игорёк, — доброжелательно обронила она и у меня внутри всё окончательно рухнуло.

Через полчаса мы подошли к старому цирку. Арина остановилась у киоска Союзпечати, обернулась ко мне:

—  Дай три копейки!

Зачем-то она купила сегодняшние «Известия». Вот бы не подумал, что Арина читает такую скукотищу. И мы вошли в цирк с чёрного входа.

3. По ту сторону привычного

Тамошний оркестр я всегда считал чем-то нафталиновым: этот, как его, джаз… всякие дудки-тромбоны…

— Сплошные англицизмы! — услыхал я обрывок спора. — Ну, как с модой на французский в прошлом веке, и до сих пор следы въелись!

— Какие следы, мон шер? — ухмыльнулся гитарист.

Спорщики так увлеклись, что нас не заметили.

В репетиционке было несколько мужчин почтенного возраста, за тридцать и за сорок, бородатых и в потёртых джинсах. Хоть бы не барды, — подумал я.

Среди них я узнал Родиона Романовича, отца Арины. Он задумчиво дёргал толстую струну бас-гитары. Ну теперь ясно, почему он припудренный. Мало того, что джазовый музыкант, так ещё и басист.

— Да хотя бы название оперы «Дон Жуан»! — горячился дядька, копошившийся с усилителем. — Почему до сих пор произносим на французский манер, если в оригинале «Дон Джованни»?

— Я тебе к тому, что надо перенимать передовые идеи! Или что, романсы культивировать?

— Ну романсы тупиковая ветка, тут согласен… Но Стравинский, Прокофьев, Мусоргский... чем не фундамент рок-музыки?

— А весь Шокинг Блю вырос из одной песенки ансамбля Джефферсон Аэроплан! — не удержался я и решил блеснуть эрудицией. — А песенка Пикника «Ночь»  это вообще переделанная спирит ин зе найт Манфред Мана!

Музыканты от неожиданности смолкли, но Морозов показал: всё нормально, все свои. И добавил:

— Это парень Маруськи. Наш человек.

Арина заметила мою застывшую физиономию:

— Маруськой он меня зовёт с самого детства, потому что мама выбрала мне имя, не посоветовавшись…

Но застыл я по другой причине: меня назвали её парнем. А когда Арина взяла за руку, я вообще уплыл и перестал различать, где кончается она и начинаюсь я.

— Играй! — Арина кивнула в сторону барабанов.

Легко сказать! Я вообще-то был новичком. Совсем недавно осмелился увлечься инструментом. Даже не для того, чтобы хоть чем-нибудь выделиться. Просто из-за какой-то магии творения, что ли.

Я послушно уселся, не задавая лишних вопросов. Взял палочки, погрел в ладонях. Хотя… как играть? Что играть? Сейчас вот снова опозорюсь.

Пум-пупум, пум-пупум, — зазвучал бас. Как-то легко, незатейливо, и руки-ноги сами в пляс пошли. Вернее, стали подстукивать. Поначалу старался уловить, куда и чего дальше, но там и ловить было нечего, всё как-то само собой получалось.

Обычные четыре четверти, без всякого выпендрёжа, и я почему-то понимал, что нельзя пытаться украсить свой бесхитростный рисунок. Гитара заговорила чуть ли не человечьим голосом, потом вторая… Я и не заметил, что вскоре звучало всё, что было в репетиционке. Сколько времени прошло? Не знаю.

— Ну как? – спросила Арина, когда всё незаметно стихло.

— Хорошо играл, — сказал её отец, и я понял, что вопрос был не ко мне, ко мне был ответ. — Техника, конечно, слабовата, но технику можно натренировать, а вот чутьё у парня в порядке.

Арина с отцом отошли и зашушукались. Как у любого трусливого зверька, слух у меня был безупречным, и я всё разобрал. Оказывается, я и в самом деле придурок.

Игорёк, с которым так ласково говорила Арина, оказался её младшим братом. Вчера на контрольной он написал, что квадратный корень из ста сорока четырёх равен тринадцати. А нынче просил Арину изменить реальность, чтобы в нашем мире было именно так. Как у него в тетрадке. Арина спрашивала у отца разрешения, но старший Морозов жутко возмущался: ты что? Весь мир станет иным! Изменится скорость света, птицы разучатся летать и вообще всё может рухнуть! Например, невозможно станет осветлять волосы перекисью.

Я вышел размяться. За инструмент уселся настоящий барабанщик, заиграл легко и непринуждённо, и я действительно понял, как отличить хорошего музыканта. Так ведь на фоне плохого. То есть меня. Остальные подключились, и вот тогда началась музыка.

Испытывая и неловкость, и восхищение, я схватил бесхозный тамбурин – ну его часто по ошибке называют бубном – и стал подыгрывать на слабую долю.

И вдруг всё рассыпалось. Непонятно как. Такой разнобой пошёл, такая пляска пустых кастрюль и бунт будильников… Я испуганно замер. Неужели это я такой косорукий? Но на меня никто не смотрел.

— Неужели началось? — отец Арины стал вдруг серьёзным.

Гитаристы недоуменно пожали плечами и вдруг засуетились. Один распахнул окно.

— Что случилось?

— Вон там.

Я выглянул. Высоко в небе медленно тянулся длинный светящийся хвост кометы.

 

Окончание следует

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 38
    13
    193