Папа

В жизни перемены редко происходят сами по себе, во всяком случае в моей, разве что из-за погоды: но и тогда я надеваю плащ, раскрываю зонт, прячусь под крышей, стараясь уберечься от ненастья. Такой же крышей для меня всегда была любовь близких: с детства оберегала, удерживала от ошибок. Иногда принимала её с благодарностью, чаще как должное, а порой упрямилась, уверенная, что сама знаю, как правильно.

Папа.

Помню себя совсем маленькой, года четыре, не больше, пришла домой вся в слезах: во дворе мальчишки забрали мой новый красный совок. Ревела так, будто вместе с ним забрали любимого медвежонка, мама пыталась успокоить, а отец поднялся из-за стола и сказал:

— Пойдём, покажешь, кто обидел.

Во дворе всё было как пять минут назад: дети копались в песочнице, женщины сидели на лавочке, кто-то катал коляску, моим совком уже копал другой мальчишка.

Отец не стал сам забирать совок, а сказал:

— Подойди к мальчикам и скажи: «Это мой совок». Они отдадут.

Так и сделала, мальчик с удивлением посмотрел на меня, потом на отца за моей спиной и протянул совок. Всю дорогу домой украдкой поглядывала на папу и думала, как здорово, что он у меня есть.

Папа.

Все мои слёзы взросления и подростковые истерики доставались маме, была абсолютно уверена, что родители ничего не понимают.

Отец никогда не вмешивался, но стоило мне перед выходом из дома задрать юбку повыше, как от одного его строгого взгляда она сама сползала к коленям.

Однажды поздно вечером возвращалась с дискотеки. От автобусной остановки до дома идти минут десять; уже стемнело, вдалеке светились окна домов, на улице ни души. Машину заметила сразу: чёрная, с тёмными стёклами, медленно ползла по дороге, несколько раз невольно покосилась на неё, не обгоняла и не сворачивала, словно подстраивалась под мой шаг, пошла быстрее, машина тоже прибавила скорость и тут я запаниковала, достала телефон, набрала отца и выпалила:

— Пап, иду с остановки, за мной машина едет.

Он коротко произнёс:

— Беги домой.

Я побежала, от страха сбилось дыхание, ноги стали ватными, до дома оставалось совсем немного, думала, сейчас перебегу дорогу, сверну во двор и всё, но машина обогнала меня, резко повернула и остановилась поперёк тротуара, перегородив путь. Стекло задней двери опустилось:

— Давай садись, шалава, и без глупостей.

Я даже не успела разглядеть, кто сказал, мне навстречу бежал отец с битой в руке и кричал басом:

— Э! В чём дело?!

Машина резко сдала назад и со свистом понеслась прочь.

Отец взял меня за руку и повёл домой, как когда-то из песочницы.

— Па… Они… Они… — захлёбывалась я, вцепившись в его руку не в силах успокоиться от страха.

Дома налил мне чай и сказал:

— Если возвращаешься поздно, предупреди, буду встречать.

Папа.

Первая любовь пришла как-то сама собой: не было ни великих признаний, ни того самого дня, после которого всё делится на «до» и «после». Мартин, парень из нашего круга, однажды решил выйти из него и взял меня с собой. Мы стали парой, впервые примеряли на себя взрослую жизнь, по-детски строили недетские планы, представляли, как будем вместе жить, куда поедем, сколько у нас будет детей. Казалось, стоит только придумать - и всё сбудется.

Однажды он остался у меня до утра. Не специально, уснули после длинного дня, а когда проснулись, услышали, как на кухне мама ставит чайник, гремит посудой, а папа разговаривает с кем-то по телефону. Я уже представляла, как отец сначала убьёт меня, потом Мартина, и напоследок ещё раз меня чтобы наверняка.

Сидели, шептались, обдумывали, как ему незаметно выйти из дома, вариантов было много, ни один не годился, а потом к двери подошла мама, постучала и позвала нас завтракать. На кухне отец посмотрел на нас с улыбкой и произнёс:

— Ну-ну.

В университете за мной стал ухаживать Андрей, парень с последнего курса, после армии: высокий, красивый, играл на гитаре; девочки на него заглядывались, а подруги шептали:

— Даже не вздумай. Бабник.

Андрей умел ухаживать, добивался, обхаживал, расставлял колышки, не навязчиво, не спеша вбивал по одному в моё пространство, незаметно отгораживая меня от всего остального.

И. Я. Влюбилась. Не по самые уши, а по самое всё, что тогда во мне существовало, растопил моё сердечко, не спичка чиркнула, не лучина занялась, разгорелся пожар, не тот, что пожирает всё вокруг, оставляя после себя пепелище, другой, такой, что не унять ни апрельскими заморозками, ни здравым смыслом, ни осторожностью, ни чужим: «Одумайся», полыхал так, что огнетушители хотелось выбросить, лишь бы никто случайно не погасил.

С Мартином расставалась тяжело, впервые причиняла человеку боль и не жалела о своём решении. Он плакал, без конца говорил о любви, просил дать шанс, соглашался на дружбу, лишь бы не потерять меня совсем. Я объясняла, жалела, а потом перестала: не брала телефон, который не умолкал ни днём, ни ночью.

Мать ходила, вздыхала и не вмешивалась, а отец зашёл ко мне в комнату, сел в кресло и сказал:

— Знаешь, доча, я сейчас не о Мартине, он мужик, справится, за тебя переживаю, мир любит равновесие и как ни крути, с этим ещё никто не смог договориться.

Я тогда только отмахнулась, мне казалось, что папа ничего не понимает, любовь не подчиняется каким-то законам, нельзя заставить себя любить человека только потому, что он хороший. Тогда ещё не знала, насколько точными окажутся его слова.

Спустя полгода, когда возвращалась домой с учёбы издалека увидела Андрея. Он стоял на автобусной остановке и целовал девушку с нашего потока, не прячась, не оглядываясь, будто во всём происходящем не было ничего такого, что следовало бы скрывать. Она обнимала его за шею, а он крепко держал её за талию, прижимая к себе так же, как вчера прижимал меня.

— Андрюш… — позвала я.

Он обернулся, на секунду на лице промелькнула досада.

— О, привет. Я тебе вечером позвоню.

И снова повернулся к девушке.

Не помню, как добралась домой, заперлась в комнате, в трещинах на потолке, не ела, не спала, не разговаривала: «Не любил, никогда не любил, хотел только трах-тиби-дох, какая же я дура». 

То проклинала его, то нарочно искала боль, хотелось, чтоб накрыло, придавило, размазало, лишь бы хоть на миг отпустило. Обида, жалость — всё смешалось в одно огромное, животное горе, не горе любви и не горе потери, что-то безымянное, когда не понимаешь, кого оплакивать — его, себя или то, что между нами так и не случилось. За окном кричали дети, гремел трамвай, там всё продолжалось, а во мне всё остановилось, перестала различать утро и вечер, день и ночь тянулись без границ и смысла.

Мама уговаривала, пыталась отвлечь, готовила что-то вкусное, а я только качала головой.

Папу видеть не могла. Он ведь говорил, знал, и мне почему-то казалось, что, если бы тогда промолчал, ничего бы не случилось.

Выходила из этого долго: прервала на год учёбу, не могла видеть Андрея.

А Мартин…?

Мартин и сегодня пишет, поздравляет и каждый раз добавляет, что я любовь всей его жизни, но так и не вернулась к нему: не могла в глаза смотреть.

Папа.

На четвёртом курсе объявила родителям, что диплом мне, в общем-то, уже не нужен.

Тогда начали появляться всевозможные коучи,  убеждали, что учиться пустая трата времени, нужно менять мышление, искать возможности, вкладывать деньги в себя. Я поверила. Пришла домой и попросила у родителей денег на курсы, чтобы раз и навсегда стать успешной.

Отец слушал, не спорил, не смеялся, не говорил, что всё это ерунда, только спросил:

— А университет?

Я ответила, что уже не вижу смысла, а он долго объяснял, что профессия всегда накормит, сначала надо научиться что-то делать хорошо, стать специалистом, а потом уже искать короткие пути.

Мы договорились: сначала получаю диплом, а уже потом, если захочу, пойду на любые курсы.

Через несколько дней приехала бабушка и рассказала, что, когда начался бум финансовых пирамид, почти все в их доме понесли сбережения в какую-то контору: снимали деньги со сберкнижки, даже занимали у родственников, все рассчитывали получить баснословные проценты. Бабушка с дедушкой тоже собрались «вложиться», но прежде, решили посоветоваться с папой.

Он приехал к ним и спросил:

— Вам хоть раз в жизни кто-нибудь дал деньги, которых вы не заработали? Тогда почему сейчас должно быть иначе?

Потом бабушка добавила:

— Весь дом без денег остался.

Папа.

Когда объявила родителям, что выхожу замуж, отец не отреагировал. Мой избранник был намного старше меня и ненамного младше папы. Мама сразу стала что-то спрашивать, обсуждать, а отец молча вышел на балкон покурить.

Я пошла за ним и сходу заявила:

— Пап, я люблю его.

— **Честно говоря, доча, любовь очень расточительная эмоция, а порой и разрушительная, слишком много забирает, не оставляя ни кусочка.

Возражать не буду, ты уже взрослая, но вот что тебе скажу, каждый раз, когда человека поглощает эта пучина, он, наверное, проживает самое бесполезное время в своей жизни, потом эмоции понемногу стихают, возвращаются смыслы. Кстати, самым плодотворным временем для мужчины часто становится не счастливая любовь, а безответная. Вот тогда он упирается изо всех сил. Иногда даже жалею, что уже не могу так безответно влюбляться.**

— Только попробуй. Мама быстро тебе безответную любовь организует, — засмеялась я.

Он улыбнулся, но продолжил серьёзно:

— Не торопись. Не принимай решение, пока за тебя говорят чувства, пусть они немного улягутся, если потом скажешь мне то же самое, значит, это уже не только любовь, но твой выбор.

— Тебе не нравится, что он старше?

— И это тоже. Понимаешь, доча, как говорит твоя мама: «Стареть надо вместе», но до этого ещё вместе надо дожить, а ты хочешь лишить себя самого интересного, а может и самого счастливого отрезка жизни, который у него уже позади.

Тогда я промолчала, хотя готова была спорить, но вскоре мы разбежались, всё оказалось именно так, как говорил отец.

 Папа.

Наверное, у каждой девочки, девушки, женщины найдутся тысячи историй про отца: смешных, грустных, поучительных. Я рассказала вам свои. Вот только совок так и остался лежать в той песочнице. 

Отчим.

 

** Фрагмент написан в соавторстве с замечательным журналистом и писателем-фантастом А. П. Черкасовым (не путать с А. Т. Черкасовым).