Услышь

1

Эдик сидел в кухне и не знал, как жить дальше.

Отсветы вечернего города соорудили на стене сквозь окно нечто прямоугольное, похожее на дверь в другое измерение. Эд сбежал бы туда, не раздумывая. Прихватив дочку. Но реальных возможностей было три: подрочить в туалете, спуститься в ларек за портвешком или сигануть с балкона.

Вошла дочь. Котенком уместилась Эду на колени.

— Папа, расскажи мне сказку, — попросила она.

— Ты уже большая, тебе одиннадцать лет.

— Я маленькая. Я боюсь темноты. И пауков. И ваших с мамой скандалов.

— Прости. Мы больше не будем. А сказка... вот тебе сказка. Жил-был мальчик. Он жил с дедом, потому что его мама умерла, а папу он не знал. Их квартира была в последнем этаже, где под потолком ночами шуршали чьи-то шажки. Дед говорил внуку, что на чердаке поселился черт. И мальчик верил. Потому что дети всегда верят взрослым. И мальчик стал носить в кармане шило для защиты от чертей. А потом мальчик вырос, женился и понял, что черти обитают не на чердаках, а во взрослых людях — во всех — даже в нем и в его жене, с которой он не мог поладить. И он захотел стать маленьким, чтобы убраться обратно в мамин живот, где не будет проблем. Но он знал, что не поместится, потому что вырос. И еще потому, что его мама умерла. Тогда он решил, что единственный способ стать маленьким — это родиться заново. Но для этого нужно умереть. А умирать он боялся. Ведь он так и не научился жить. Он лишь научился быть неудачником и уходить от жены на квартиру деда, потому что он не мог совладать с двумя чертями сразу.

— Это грустная сказка, папа, — сказал дочь.

— Все сказки грустные, если в них есть правда.

— А что было дальше?

— Мальчик опять возвращался к своей жене. И к своей дочке. И пытался начать всё сызнова. Но сызнова не получалось. Потому что это всегда страшно. И больно.

— А шило? — спросила дочь. — Ты носишь в кармане шило?

— Почему ты решила, что эта сказка обо мне?

— Потому что я умная.

— Я давно не ношу шило. Я буду носить тебе сказки. Пойдем в коечку.

*****

Эдик сидел с дочкой, пока та не уснула. В коридоре скрипнула половица — жена Раиса пошла в кухню. Эд прислушался. Наливалась вода в чайник. Обычный вечер.

Эд вышел из комнаты Евы и столкнулся с Раисой в потемках кухни. Она стояла с чайником, в старом халатике, под который он давно не наведывался.

— Спит? — спросила Рая.

— Уснула. Я ей сказку рассказал.

— Какую сказку, ты их сроду не знал.

— Знал. Про чертей. Мне дед про них рассказывал на ночь, чтобы я со страху обоссался, как и он. А Еве я другую сказку потом придумаю, про мальчика, который ищет тишину, а в ней — мир в своей душе.

— И найдет?

— Не уверен.

Раиса поставила чайник на плиту. Зажгла газ. Синий огонь осветил её лицо — уставшее, без всегдашней озлобленности.

— Знаешь, — сказала она негромко. — Я сегодня думала. Одиннадцать лет. Это же не просто так. Это срок.

— За что?

— Дебил! За всё. За то, что мы друг друга не убили. За то, что до конца не разбежались. За то, что дочка нас мирит. Это же надо — Бог послал такого ребенка!

Эд молчал. Смотрел на огонь. В детстве он любил смотреть на огонь. Мать говорила: отойди, глаза испортишь. А дед молчал. Он всегда молчал, если речь заходила не о чертях.

— Как дед? — спросила Рая.

— В психушке, каком книзу. Говорят, стабилен.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит, что он не буянит, не размазывает свое говно по стене, но чертей боится и шугает их потихоньку.

— Я тоже боюсь, — сказала Рая тихо. — Но не чертей. Иногда мне кажется, что все эти люди в магазине, в автобусе, на работе — они не просто так. Они смотрят и ждут.

— Чего ждут?

— Чтобы я сорвалась. Чтобы я закричала. Чтобы сошла с ума и вскрыла себя, как твоя мать...

Эд подошёл к жене. Обнял. Впервые за год — не умять скандал, не для того, чтобы его не погнали вон, не для того, чтобы помириться, а потом ее трахнуть. А просто так. Потому, что пожалел. Потому, что она боялась. Потому, что они оба боялись. Потому, что их утлое семейное суденышко бултыхалось по волнам, и в этой посудине, кроме них и дочки, плескался общий, сводящий с ума страх за дочку, которую они втянули в свою косолапую жизнь.

— Мы не сойдём с ума, — сказал Эд. — У нас нет на это времени. Нам утром Еву в школу собирать.

Раиса хмыкнула. Всхлипнула. Уткнулась ему в плечо.

— Балбес, — сказала она.

— Знаю.

Чайник свистел. Холодильник гудел. Внизу под окном громыхал на пути в депо последний на сегодня трамвай.

2

Ева принесла из школы пятёрку по литературе. Положив дневник на стол, сказала:

— Это за сочинение. Про Му-му.

— Про корову? — спросил Эд.

— Про немого крепостного. И его собачку, которую он утопил.

— Вот мерзавец!

— Ты чего несешь, ушлёпок! — взвилась Рая. — Это же... Гоголь, «Му-му»!

— А еще Гоголь написал «Анну Каренину», дура!

— А я в библиотеке «Войну и мир взяла», — встряла Ева. — А у вас с мамой сейчас война или мир?

Эд посмотрел на дочь. Круглая троечница, таскающая пятёрки по литературе. Врушка, (кто бы ей выдал «Войну и мир» в ее одиннадцать лет?) которая пытается примирить отца с матерью. Старается, бедняжка, как может.

— А ты как думаешь? — спросил Эд. — Война у нас с мамой или мир?

— Я думаю, что вы уже навоевались. Дальше будет мир. Потому что вы устали. И потому что я так хочу.

— Это аргумент, — сказал Эд.

— Да, я знаю. Я много чего знаю. Например, что чертей нет. Что деду почти сто лет, что он старый и сумасшедший. Он боится. Все чего-то боятся. Только дед не умеет прятать свой страх. А вы с мамой умеете. Вы прячете его в скандалы. А я прячу в дневник. Пятёрки по литературе — это моя броня.

Эд смотрел на дочь. И не узнавал ее. И узнавал. Потому что когда-то сам был маленьким. Только он не носил из школы пятёрок. Он носил шило в кармане, а в руке — хлеб, смоченный водой и сдобренный сахарным песком.

— А как ты научилась так думать? — спросил Эд.

— Я читаю книжки. А вы с мамой только орете. Но я вас не осуждаю. У вас просто времени нет на книги. Вы рулите.

— Что значит рулите? Чем рулете?

— Семейной лодкой. А ее швыряет туда-сюда. Лодка вот-вот утонет, а я сижу рядом с вами и кричу: услышьте друг друга, блин! Но вы не слышите. Потому что волны грохочут и они до небес. Вот!

Эд сел на стул. Сел напротив Евы. И почувствовал, что у него нет слов. Совсем нет. Ни умных, ни глупых. Ни для войны, ни для мира.

— Ты права, — сказал он, наконец. — Мы не слышим. Мы вообще ничего не слышим, даже себя.

— Вам надо у ушника лечиться, — сказала Ева. — А я здорова. Я сама себя вылечила. Книгами. И слышу все вокруг.

— А можно и мне... — спросил Эд, — вылечиться.

— Можно. Но тебе понадобится сказка. Только не та, которую ты мне рассказал. А другая.

— Какая?

— Где мальчик пробивается в живой мир. Где его дед не гоняет чертей, а сидит за общим столом. Где мой папа не шило прячет в кармане, а держит жену за руку. Где все счастливы и не орут! Где слышно тишину.

— Это не сказка, — удивился Эд. — Это мечта.

— Значит, сказка о мечте. Сочини, папа. Сочини, и всё получится.

Эд кивнул. Встал. Подошёл к дочке и обнял ее. Они стояли так, в комнате, где на столе лежал дневник с пятёркой за сочинение, а на подоконнике валялось стародавнее шило.

— Я попробую, — сказал Эд.

— Попробуй, — сказала Ева.

И вышла из комнаты. А через минуту крикнула из кухни:

— Мам! Ты чайник на плиту поставила, а снять забыла. Опять в телефоне зависла?

— Сейчас, сейчас! — отозвалась Раиса из спальни. — Не ори, я не глухая!

— Глухая! — завопила Ева. — Папа! Мама оглохла!

— Сама ты оглохла! — бушевала Раиса, вылетая в коридор в своем халатике, который чуть распахнулся, словно в приглашении.

Эд стоял в дверях и смотрел на них. На Раису — растрёпанную, не злую, давнюю. На дочь, которая ловко разливала кипяток по кружкам. На кухню, где пахло хлебом и чем-то неуловимым, от чего вдруг защипало в носу.

— Ты чего? — спросила Раиса, заметив его взгляд. — Стоишь, как рыба об лёд.

— Я сочиняю, — сказал Эд.

— Что?

— Сказку.

Рая посмотрела на него. Усмехнулась. Подошла, взяла за руку.

— Потом сочинишь, — сказала она. — Идем чай пить.

И они пошли в кухню. Двое. В неловкой тишине, которая сходила за перемирие.

Эд знал, что это ненадолго. Что через день-два их опять взбодрит. Что Рая припомнит ему его необязательность и рукожопость; помянет его давнюю интрижку, о которой он и думать забыл, а он оторвется на ее перманентной гневливости и надсмеется над её страхами, в которых она заплутала. Что дочь снова завопит про свою душу, который ей высосали родаки. И все пойдет по кругу.

Но сейчас они сядут за стол. И будут пить чай. И их утлое суденышко перестанет так уж сильно шибать волнами не потому, что установился временный штиль, а потому, что в хаосе этой болтанки, кроме хая и дерьма, послышится еще кое-что — отголосок той чистой симфонии, которая образовалась на заре их знакомства, но которую теперь уж вряд ли возможно проиграть по истлевшим нотам.

Эд допил чай и сказал:

— Дочка, хочешь, я расскажу тебе ещё сказку?

— Какую?

— Про то, как мальчик одолел двух чертей.

— Всего лишь двух?

— Да. Но очень злых и глупых. Один черт жил в этом мальчике, а другой — в девочке, его соседке.

— Там будет про деда?

— Нет, — сказал Эд, покосившись на жену. — Там будет про то, как научиться слышать.

— А ты научился?

— Нет. Но я продолжу сочинять эту сказку.

— Тогда рассказывай, — сказала дочь. — Но недолго. Мне уроки делать.

— У тебя же пятёрка, — сказала Рая.

— Только по литературе. Вы же меня учили: чтобы все было тип-топ, нужно работать каждый день.

Эд посмотрел на жену. Жена посмотрела на Эда. Они не знали, кто из них это сказал. Может, никто. Может, оба. Может, это дочь постигла сама. Из книг. Из тех умных книг, на которые у них не достало ни ума, ни времени.

— Хорошо, — сказал Эд. — Слушай. Это короткая сказка.

Он помолчал. Посмотрел в окно. За окном зрел обычный вечер: огни большого города, сигналы авто... Далеко, на краю заката, в больнице, его столетний дед шугал чертей по углам. Где-то на кладбище гнил крест на могиле матери. А здесь, на кухне, было благостно, и дочь ждала сказку.

— Жил-был мальчик, — начал Эд. — А рядом с ним — девочка. Они жили в квартире, где сутками верещал бачок унитаза, заглушая все звуки и слова. Приходили грубые сантехники в верхонках и кирзовых сапогах, таскали грязь на пол, но поделать ничего не могли. Они орали сквозь визги бачка, что это шалят маленькие бесы, поселившиеся у них, имена им Кидэ и Яар, и советовали гнать их в шею. Мальчик и девочка послушались, принялись лупить бесов веником и пугать криками, но сделалось лишь хуже: их жизнь с тех пор покатилась кубарем к обрыву. И у самой кромки обрыва они вдруг поняли, что если этих бесов не изгонять, а принять их кротко, то они угомонятся, и станет слышно, как рядом дышит другой человек.

— Понимаешь, о чем я?

— Да.

Эд вышел из кухни. И услышал тишину. Новую тишину, в которой угадывалось присутствие жены, Евы и его самого.

И еще он слышал, как где-то далеко, на другом конце города, в палате с белыми стенами, его дед шарит рукой под подушкой чертей. И кто-то невидимый — может быть, нянечка, отвечает ему: ты их всех прогнал. Спи с Богом. 

*****

Ночью Эду не спалось. Он лежал в своей комнате и бесцельно глядел на возню мухи в плафоне светильника. Послышался шорох. В дверях стояла дочь.

— Папа, ты спишь?

— Нет.

— Можно я с тобой лягу? Мне страшно.

— Чего ты испугалась?

— Мне приснилось, что я выросла, и перестала слышать других людей.

Эд подвинулся. Ева забралась на кровать и прилипла к боку отца.

— А потом я проснулась и поняла, что я ещё маленькая. И что я могу пойти к тебе. А когда я вырасту, я ни к кому не смогу пойти. Потому что все будут спать у себя самого.

— Ты всегда можешь ко мне прийти, — сказал Эд. — Если я буду спать, ты всё равно приходи.

— А если ты умрёшь?

— Тогда приходи к маме.

— А если и мама умрёт?

— Тогда приходи к своему мужу.

— А если у меня не будет мужа?

— Тогда ступай в сказку, которую сама сочинишь. И живи там.

— А это не страшно — жить в сказке?

— Нет, — сказал Эд. — Страшно жить там, где тебя не слышат.

Дочь помолчала. Потом спросила:

— Пап, а ты простил маму?

— За что?

— За то, что она тебе всякое наговаривала.

Эд замер. Что могла слышать его дочь? Многое. Дети — они как вентиляционные решётки: пропускают через себя всю пыль.

— Я не знаю, — ответил Эд честно. Наверное, нет. Не до конца простил. Но я стараюсь. И мама тоже.

— А что значит простить?

— Это значит не помнить обид. И не настаивать на том, чтобы человек изменился. Человека опасно ломать о колено, лучше расстаться с ним или принять его таким, какой он есть. Со всеми его демонами.

— Это трудно.

— Очень.

— И у вас получается?

— Так себе. Но мы работаем.

Эд погладил Еву по голове. Волосы у нее пахли чем-то тёплым — наверное, детством, которое ускользало от неё невозвратно.