Фея

Молодой художник Сергей Дрёмин, несколько сутулясь, вошёл в отдел кадров. Вчера он здесь уже был.
Хозяйка кабинета, полнеющая дама средних лет, искоса взглянула на его тщедушное тело, закованное в поблекшую джинсу.

— Я согласен, — тихо заявил Дрёмин, теребя свисающую с плеча сумку из мешковины.

На сумке был трафаретом нанесён анфас Джона Леннона.
Женщина взглянула на сумку и спросила:

— Кто это? Троцкий?.. В очочках?

— Почему же Троцкий? — растерялся Сергей. — Это Леннон.

— Кто таков? — без всякого интереса спросила дама.

— Да так. Музыкант один, — смущаясь и как бы стыдясь, ответил Дрёмин.

— Давайте трудовую, паспорт, что там ещё у вас? Комсомолец? — спросила начальница.

— Я выбыл по возрасту. Мне двадцать восемь, — проговорил Сергей.

— Ого! — сказала дама. — Уже взрослый. Значит, согласны грузчиком работать? Решили твёрдо? — продолжила она.

— Да, согласен. У вас же вакансии художника-оформителя нет, — проговорил Дрёмин.

После продолжительного молчания, пока дама заполняла документы, Сергей стоял и осматривал шкафы, заваленные стопками бумаг и прочим хламом.

— Выходишь завтра, — закончив писать и почему-то перейдя на «ты», строго сказала зав. кадрами. — Продмаг номер шесть. Ворошилова, шестнадцать дробь пять. Быть к семи часам для ознакомления. Там тебя встретит Ирка... Ирина Николаевна Слюсар, твоя непосредственная начальница. Значит, говоришь, непьющий? — с сомнением добавила дама.

Дрёмин отрицательно замотал головой.

На следующий день Дрёмин, несколько дрожа от волнения и утреннего холода, всё с той же сумкой из мешковины, в семь ноль-ноль стоял у закрытого входа в небольшой отдельно стоящий магазинчик, зажатый между двумя высотками.

Была ранняя осень. С растущих вдоль тротуара деревьев падали каштаны. Сергей поднял один из них и начал рассматривать.

— Ты штоль грузчик? — раздался за спиной женский голос. Он вздрогнул.

— Так точно. Меня к вам из отдела кадров прислали, — торопливо сообщил он.

— А я-то думаю, откуда тебя прислали? — съязвила женщина, открывая магазин и снимая по телефону сигнализацию.

Ирине Николаевне было далеко за тридцать, а может, даже и за сорок. Она принадлежала к той породе людей, чей возраст не определяется вот так сразу, на глазок. Такие люди рано взрослеют, а потом на протяжении практически всей жизни держат один и тот же неменяющийся облик.

Заведующая магазином выдала Дрёмину чёрный затасканный халат, явно с плеча предыдущего грузчика, но постиранный, и провела по подсобкам, в общих чертах показав и рассказав, что и где. Называла она его фамильярно Серёгой, а сама попросила называть себя просто по имени — Ира. «Безо всякого якого», — как она выразилась.

И началось.

Сначала привезли молоко в железных корзинах с ячейками. Потом хлеб и овощи. Всего вроде понемножку, но Сергей с непривычки умаялся. Халат на его худощавом теле болтался и только мешал; он его в конце концов скинул.

Ира стояла за прилавком. Приходящих покупателей почти всех знала в лицо, разговаривала с ними развязно, с некоторыми даже грубовато, ржала. Порой ругалась, но это на пришедших за вином. Дрёмин услышал из подсобки, что одного покупателя она обозвала  «хуиплёт».

В момент, когда Сергей выносил в зал ящик с консервами, Ирина разговаривала с крупной краснолицей дамой.

— А это мой новый грузчик Серёга. Красавчик, видала? Но худенький, правда.

Дрёмину было крайне неловко в этой ситуации; он, поставив ящик, моментально нырнул в подсобку.

В обеденный перерыв Ира отрезала кусок краковской колбасы, свежего хлеба и небрежно протянула его растерявшемуся грузчику.

— На, захавай, — повелительно сказала она. — А то до вечера не дотянешь.

Под закрытие магазина пришла тётя Клава — старенькая, худенькая бабушка-уборщица. Она называла Сергея «мальчиком» и «птенчиком», что несколько раздражало художника.

Расстались после закрытия магазина почти без слов. Ирина Николаевна нагрузилась двумя сумками харчей и пошла на автобусную остановку. Дрёмин специально замешкался, пошёл в другую сторону, чтобы не ехать с продавщицей в одном автобусе, а потом опять вернулся на остановку.

Дни летели бездарно и очень быстро. Ира эксплуатировала Дрёмина по полной, редко давая посидеть задумавшись. Кричала:

— Ну чего расселся?.. Художник! Хватит тут своим карандашом груши околачивать!

А если видела курящего за магазином, немедля звала:

— Ну-ка, Серёга, мухой сюда! Раскурился там.

Заставила даже навести генеральный порядок в подсобных помещениях. Уборщица тётя Клава нехотя помогала, ворчала на «Ирку», тихо называла её «падлой». Но когда заходила сама хозяйка, чтобы проверить работу подчинённых, старушка живенько преображалась, улыбаясь и называя Ирину «прынцессой».

Постепенно Дрёмин приноровился к новой жизни: перестал понапрасну утомляться, стал целесообразно и экономно распределять силы, даже научился филонить. Единственное, что он перестал делать, — это, придя домой, рисовать.

Получил первую зарплату — семьдесят восемь рублей — и был огорчён скудостью средств, но его об этом в отделе кадров предупреждали.

Однажды к Ире в обед пришли две подруги, тоже продавщицы. Она, закрыв магазин якобы на переучёт, начала пить с ними вино с конфетами. Коробку Ирина Николаевна по-барски сняла с полки и безжалостно растерзала, угощая гостей. Курили прямо в зале. Смеялись и говорили на интимные темы. Потом все втроём зашли в подсобку, вытащили из-за ящиков перепуганного Дрёмина и всячески словесно издевались, отпуская скабрёзные шутки. Серёге это унижение было крайне неприятно.

В конце концов Ирина загородила собой зарвавшихся подруг, став между ними и Дрёминым, заявив, что это её добыча и никому, мол, не отдаст. На следующий день она была очень суровой: гоняла и ругала бедного грузчика почём зря. Тёте Клаве тоже изрядно досталось, так сказать, на орехи. Ира, когда злилась на бабусю, тыкала её носом в грязные, замызганные плинтуса и отчитывала, приговаривая:

— Плинтуса-то засраны, как из жопы вынуты!

Как-то в обеденный перерыв в закрытый магазин требовательно постучали. В окне с улицы мелькнуло лицо загорелого мужика средних лет. Мужик был в фетровой шляпе и при этом в телогрейке. Увидев его, Ира даже как-то встрепенулась и взволновалась. Они как раз с Дрёминым закусывали за прилавком пирожками, запивая лимонадом.

Мужик после некоторых колебаний был впущен. Им оказался бывший муж Ирины, Витёк Слюсар. Он раньше был водителем троллейбуса, а сейчас «временно» безработным.

— А это что за кадр? — спросил он, входя и глядя на Дрёмина. — Новый грузчик, штоль?

— Это Серёга, — представила продавщица. — Он художник.

— Нихера себе, художник! — деланно удивился Витёк. — Он тебя ещё не нарисовал?

Витёк заржал очень противно, обнажив передние зубы с металлическими коронками.

— Серёга, — попросила Ира, — выйди в подсобку на пяток минут. Я тебя потом позову. Да и пирожки забирай, я уже наелась.

Дрёмин повиновался, унося пирожки в промасленной бумаге. Он, конечно, немного огорчился такому бесцеремонному поведению незнакомца, но, увлекшись поеданием, забылся.

Потом, приоткрыв дверь подсобки на улицу и куря, как бы издалека услышал раздражённые голоса в зале. Сначала он не придал им значения, но когда Ирина начала истошно кричать, насторожился и даже немного струсил.

Голоса нарастали. Сергей прислушался, подойдя к закрытой двери в торговый зал. Спорили о каких-то деньгах, о наследстве от Витьковых родителей в виде дома, которое было поделено между супругами. Потом послышался хлопок ладонью по лицу и визг Ирины.

Когда рухнула, затрещав, витрина, Дрёмин не выдержал и, как во сне, одним движением распахнул дверь.

— Немедленно оставьте её! Немедленно оставьте! — не своим голосом вскричал художник.

Бывшие супруги, тяжело дыша, обернулись на крик. Витёк тут же бросился поднимать оброненную шляпу, а Ирина — поправлять растрепавшуюся причёску.

— Ты кто такой, мальчик? — злобно зарычал Витёк, вытирая кровь с расцарапанной щёки. — Пошёл к херам!

— Сам пошёл! — взвизгнул Дрёмин.

Как только Витёк угрожающе двинулся на него, распахнув телогрейку, Сергей, не зная, что делать, и опасаясь сближения с разъярённым здоровым мужиком, не нашёл ничего лучшего, как схватить с полки бутылку лимонада и в отчаянии запустить её в голову соперника. Витёк увернулся. Бутылка вдребезги разбилась о стену.

Но двигаться на сближение агрессивный гость не стал.

— Ты что, пацан, оборзел?! — выдавил Витёк. Он неспешно сделал несколько шагов назад, подняв разбившуюся бутылку за горлышко. — Запорю! — совсем без шуток прорычал Витёк.

Дрёмин схватил стоящую за дверью в подсобке швабру тёти Клавы — а это было очень действенное оружие. Свирепо выставив её вперёд, Серёга побагровел от страха и безысходности. В глазах всё окружающее расплылось; была лишь фигура соперника и тьма.

— Убью, тварь! — отчаянно закричал Дрёмин, не двигаясь с места.

Он напряжённо сжимал древко швабры, покачивал ею, как бы приглашая соперника почувствовать тяжесть и опасность предмета. Витёк явно дрогнул: он не ожидал такого ожесточённого отпора.

Пришедшая в себя Ира выбежала между ними и, повернувшись лицом к бывшему мужу, заорала:

— Ну всё, хана тебе, Витёк, сейчас вызываю милицию! Ты человека хотел зарезать! — зачем-то пафосно добавила она.

Витёк ещё немного постоял, возбуждённо дыша, а потом бросил «розочку» и со словами: «Да идите вы все в жопу», — направился к входной двери, нервно открыл засов, вышел на улицу и исчез.

Дрёмин, изо всех сил стараясь сдержаться, поставил швабру и, покачиваясь, по-хозяйски пошёл закрывать за Витьком дверь. Руки его заметно дрожали. Ирина молча следила за каждым его движением.

— Милицию вызывать не будем, — тихо сказала она и начала собирать рассыпанный товар.

Придя домой вечером, Дрёмин впервые за много месяцев, взяв бумагу и карандаш, начал рисовать.

Так прошла зима.

На Новый год Ирина подарила Серёге бутылку шампанского и поцеловала в губы. Она по-прежнему порой злобствовала и понукала им: один раз, не на шутку рассвирипев, больно ущепнула Дрёмина за сосок. А то вдруг на Восьмое марта, когда Сергей принёс ей нарисованные на ватмане цветы, внезапно расчувствовалась, обняла за шею и жарко прошептала в ухо:

— Спасибо, дорогой, за цветы... бумажные, — и засмеялась.

— Не бумажные, а на бумаге! — исправил Дрёмин, воздевая палец вверх и улыбаясь.

— А меня когда нарисуешь? — спросила, хитро улыбаясь, продавщица.

— Да хоть завтра. Захвачу из дома альбом с карандашами и забацаю.

— В таком виде?! Не, на работе нельзя. Я на работе страшная. Приходи ко мне в выходной, я тут рядом живу, в посёлке за микрорайоном.

Дрёмин немного встревожился такой прямоте, у него ёкнуло сердце, но в понедельник — а это был единственный выходной — пришёл.

Ирина жила в частном доме и занимала одна целую половину; во второй жила её родная тётка с сожителем. Зайдя за порог, Сергей удивился аккуратности и чистоте. На стенах висели ковры, а в горнице стоял цветной телевизор «Электрон». Немногочисленная, но очень дорогая мебель из какой-то соцстраны томно поблескивала.

Ирина была прекрасно накрашена, хотя и несколько с перебором; причёска безукоризненна. На ней был надет изумительный японский широкополый халат.

— Серёга, а ты меня будешь голую рисовать или одетую? — с ходу ошарашила хозяйка.

Дрёмин смутился и представил обнажённое тело Иры, лежащее на румынском диване табачного цвета. Сразу же в уме возник образ озлобленного Витька.

Сначала пили чай из дивного сервиза «Пастушка», ели пирожные. Потом Сергей сделал несколько набросков лица Иры с разных ракурсов. Показал. Та засмеялась, утверждая:

— Это не я. Тут у тебя баба какая-то старая.

Дрёмин расстроился, пытался ещё рисовать, но у него ничего не получалось.

— А давай я тебя голую всё ж попробую... нарисовать, конечно, — добавил он в отчаянии.

Ирина посмотрела на него очень внимательно, как-то набычившись и ответила:

— А может, тебе ещё чего надо?

Сказала так нехорошо, недобро. Сергей смутился и засобирался домой.

Во вторник, на следующий день, явился ревизор. Ирина ходила за ним следом сама не своя, прикрикивая при этом на попадавшегося на глаза Дрёмина. Во второй половине дня, когда ревизор ушёл, она устроила ему с тётей Клавой настоящий ад. Она обзывала Серёгу «сопляком» и «писюном», а тётю Клаву — «старой рассомахой».

А ещё через пару месяцев, к лету, Дрёмин нашёл на трикотажной фабрике место художника-оформителя и уволился из магазина.

А ещё через год, когда он начал спиваться и был уволен по статье, забрёл с приятелем по пьяной лавочке на улицу Ворошилова. Они шли по тротуару и пели «Поворот» «Машины времени», при каждом припеве на «Вот-т, новый поворот-т» поворачивались обнявшись на триста шестьдесят градусов и только потом продолжали свой путь дальше. Так и ввалились после очередного поворота в продмаг номер шесть.

Там было много народу — привезли какую-то рыбу. Ирина увидела его из-за прилавка. Улыбнулась. Серёга же просто помахал ей рукой и вышел вместе с приятелем вон. Больше он её никогда в жизни не видел.

Как-то через много лет он показывал сыну свои ранние работы и наткнулся на альбом с набросками. Там была изображена Ирина Николаевна. Долго их рассматривал. Даже перестал говорить. Ему стало чего-то остро жаль: то ли себя тогдашнего, то ли запаха подсобки, где он отсиживался, ловя каждый шорох, то ли тихого вечера, когда, выходя из магазина, пинал разбросанные по асфальту каштаны.

— Па, кто это? — спросил сын, заглядывая в альбом.

Дрёмин потёр лоб и ответил:

— Да так, сынок... Одна добрая фея.