Соска

Пропустив грохочущую по рельсам конку, бричка выехала на площадь Курского вокзала. Пахнуло креозотом, угольным дымом, дёгтем и ещё каким-то запахом, присущим всем железным дорогам.
Лениво бранились, пытаясь разъехаться, извозчики. Покрикивали усатые носильщики. Плакали дети. Нестройно пела компания подвыпивших фабричных. Заливалась лаем мечущаяся стая бродячих собак.
Софья Андреевна, привстав в бричке, не сразу заметила сестру, стоящую у стены станции.
— Налево! — ткнула она зонтиком в спину сидящего на козлах Мартынова. — Налево правь!
Мартынов, отставной солдат, прежде воевавший под командованием Толстого в Крымскую кампанию, ругаясь вполголоса, принялся объезжать тарантас, окружённый семейством галдящих дачников.
Софья Андреевна, не дожидаясь, спрыгнула из брички и поспешила к сестре.
— Таня!
— Соня!
Обнялись, расцеловались. Отступили на шаг, рассматривая друг друга, и снова обнялись.
— Вещи прими, — распорядилась Софья Андреевна подъехавшему Мартынову.
Тот, чуть поклонившись гостье, буркнул на армейский манер: «Здравия желаю» — и взялся переносить в повозку чемоданы, портпледы и шляпные коробки.
— Точно зимовать у нас собралась, — недовольно ворчал он, укладывая в бричку поклажу.
Сёстры, не в силах оторваться друг от друга, говорили не умолкая. О детях, о здоровье, о почивших и ныне живых знакомых, об урожае яблок.
Мартынов, закончив с чемоданами, забрался на козлы и оттуда мрачно поглядывал на беззаботно щебетавших барынь.
— Однако, — наконец прогудел он, — ехать надобно.
— Садимся-садимся, — спохватилась Софья Андреевна. — По дороге поговорим...
Выехали из города.
— Как мой обожаемый, Лев Николаевич? — спросила сестра. — Здоров ли? Пишет, не покладая рук?
— Nous sommes brouillés (Мы в ссоре), — помедлив, ответила Софья Андреевна и многозначительно кивнула на правящего лошадьми Мартынова, давая понять, что сия тема не для его ушей.
— Continue (Продолжай), — понимающе качнула головой гостья, после чего сёстры перешли на французский.
— С полгода назад, сейчас уже и не вспомню кто, познакомил нас с московским доктором Покровским. Узнав, что тот готовит к изданию брошюру «Об уходе за малыми детьми», Лев воспылал желанием ознакомиться с рукописью. Взялся читать и точно помрачился рассудком! Целыми днями стало только и разговоров о том, что книга спасёт тысячи детских жизней. Чуть не наизусть выучил главу о питомниках для новорожденных в деревнях. Принялся переписывать раздел о вреде соски.
— Соски? — удивлённо переспросила сестра.
— Ну да. Бабы в деревнях, дабы унять капризничающего ребёнка, заворачивают в тряпицу нажёванный хлебный мякиш и суют в рот дитю. В этом, по мнению г-на Покровского, и кроются причины болезней новорожденных.
— Я, кажется, читала где-то о недавно открытых бактериях.
— В бактерии Лев не верит, да и бог с ними. Он, только вообрази, отправился в соседние Кочаки и, обойдя одну за другой все избы, требовал отказаться от сосок. Обвинял баб в невежестве. Ругался, горячился. А увидав у одного грудничка во рту соску, вытащил её и растоптал. Перепугал всех до смерти! Затем, вернувшись домой, написал доктору, что настоятельно рекомендует излагать содержимое брошюры простым народным языком. Дабы суть была понятна крестьянам.
— Вполне разумно.
— Конечно, разумно! Однако у г-на Покровского ничего не вышло, и Лев сам принялся за правку. Забросил начатую комедию и незаконченную повесть, над которой работал больше года. Заперся в кабинете и носа несколько месяцев не казал. И вот неделю назад, сияя, подходит ко мне и протягивает стопку исчёрканных листов. Они с доктором, оказывается, уже договорились издать сей труд в «Посреднике», озаглавив «Об уходе за малыми детьми».
Софья Андреевна, раскрасневшись, достала из рукава носовой платок. Промокнула лоб.
«Ты уверен, Лёвушка, — спрашиваю, — что крестьяне станут покупать вашу книгу?
— Разумеется, — отвечает.
— И вечером, закончив работу в поле, мужик при свете лучины будет по слогам читать её своей бабе. Чтобы та знала, как часто надо купать дитя и проветривать избу?
— Не вижу в том вреда. И чем донимать меня глупыми вопросами, возьми черновики и перепиши набело».
Софья Андреевна зло рассмеялась.
«Прости, — говорю, — но делать этого не стану. Вполне достаточно того, что я занимаюсь усадьбой и московским домом. Воспитываю детей. Руковожу слугами и учителями. Разбираю счета. Принимаю бесконечных гостей. Веду переписку с издательствами и книготорговцами. И да! Я готова десятки раз переписывать твои романы, но участия в заранее обречённой затее не приму. Уволь».
— Браво! — воскликнула сестра.
— С того дня мы больше не разговаривали, — всхлипнула Софья Андреевна. — А рукопись Лев отослал своему мерзкому потатчику Черткову.
И она заплакала.
***
Лев Николаевич встретил гостью на крыльце усадьбы. Раскрыл объятия, назвал «милым другом», засыпал вопросами. По сложившейся между ними традиции, чуть подтрунивая, восхитился свежестью и красотой.
— Отдыхай с дороги и спускайся к чаю. Надеюсь, ещё не забыла вкус нашей яблочной пастилы?
Проводил до дверей комнаты.
Вернувшись во двор, подошёл к Мартынову, выгружающему поклажу из брички.
— Как доехали? — тихо спросил он.
— Всё слава богу.
— О чём дамы говорили в дороге?
— Барыни, — ухмыльнулся Мартынов, — что б я слов не разобрал, по-французски беседовали.
— Ну а ты?
— Так я и не разобрал, — развёл руками Мартынов.
— Ну да. Разумеется, — прикусил губу Толстой.
— Софья Андреевна сначала вроде как сердилась, а потом разревелась.
— Вот как, — довольно улыбнулся граф.
Поднял стоявшую на земле шляпную коробку гостьи. Задумчиво повертел, разглядывая.
— Не дал создатель бабам ума, — наконец произнёс он. — Оттого мужьям и приходится за них думать. Потому пойду, помирюсь с Соней. Скажу, что прощаю и обиды не держу.
Поднялся на крыльцо с коробкой в руке.
— Рукопись-то, — обернулся к Мартынову, — я Черткову не отправлял. Представь, как Соня обрадуется.