Простая история

Что может быть краше поздней любви с её тонким и сладковатым ароматом глубины и тлена, с её неясными очертаниями и зыбкими перспективами, с ажуром и утончённостью, с пьянящим вдохновением и сдержанной стылостью, с обдуманностью действий и безшабашностью поступков?

Это ли не истинная вершина всей жизни?

Это ли не умудрённое безумие?

Полупанов Дмитрий Иванович влюбился в женщину Маньку.

Её все так и называли — Манька. Манька и Манька, или по-уличному — Злоблюдиха, но это только за глаза. По-другому никак, хотя ей исполнилось уже сорок шесть лет. Как бы девушка в годах! Окрестные дети называли её тётей Манькой, без отчества. Да она и не обижалась.

Жила в скромном домике у реки. Муж, Фёдор Злоблюд, спился и умер лет пятнадцать тому назад. Замёрз у проруби пьяный. Он ночью провалился в неё, но на зубах, через «не могу», из последних сил выбрался на лёд, да так и умер, заледенев. Его утром мужички ломиками отколупали и вот такого, скрюченного в ледяной глыбе, приволокли к Маньке, положив возле печи, чтобы оттаял. Единственное, что осталось от покойного мужа у Маньки, — это прозвище Злоблюдиха: Манька Злоблюдиха.

Их дочь Татьяна в семнадцать лет загуляла и понеслась так сказать под откос. Бросила ПТУ и уехала с цыганами на Кубань. А потом и вовсе пропала — ни слуху ни духу.

С тех пор Манька жила одна и жила честно — не пила совсем. Хотя в молодости баловалась винцом, её, бывало, пьяненькую пацаны таскали по кустам.

Работала она с молоду уборщицей в кинотеатре «Боровичок».

Манька была женщина во всех отношениях симпатичная, как говорится, всё при ней. Лицо чистое, не тронутое косметикой. Живое лицо, ласковое. Говорила, правда, слишком низким голосом, но этот единственный недостаток с лихвой покрывался большим бюстом при в общем-то небольшом теле. Что ещё: пела хорошо, голосистая. Бывало, на застольях затягивала жалостливо что-нибудь из русского или украинского фольклора. Люди аж вздрагивали от этого голоса. А кто не успел поднести рюмку к губам, так и замирал с рюмкой, держа наперевес, пока не закончится напев. Очень удавались ей в силу особенностей голоса мужские партии.

Дмитрий Иванович Полупанов жил по соседству. Имел жену и двух уже взрослых сыновей. Жену Ольгу разлюбил давно.

С Манькой они были почти ровесники — он младше её на пару годков. Когда был мальцом, видел, как Маньку поимели два приезжих парня в кусточках у реки. Это впечатление у Полупанова осталось на всю жизнь. Ему в юности снилось, как он спасает Маньку из цепких объятий приезжих, как потом берёт на руки и, занеся в реку, омывает её обнажённое тело от скверны.

И вот теперь, когда в нём проснулся живейший интерес к Маньке, он решил начать ухаживать.

Но как?!

Человек Полупанов был простой и незатейливый. Работал в вагонном депо слесарем. Книжек не читал вовсе. Кино — если какое-нибудь «по Пушкину», немедля выходил из комнаты, где стоял телек. Не мог терпеть все эти «краснопёрстости и припёрдности», как он называл. Экранизации он не понимал, не принимал на дух.

Ухаживать начал грубовато, но зато от всего сердца.

Под вечер летом мужики и бабы иногда выходили на улицу посидеть на лавочке и поиграть в карты. Дмитрий Иванович подсел как-то рядом с Манькой и подложил ей под задницу ладонь. Манька села на руку и ничего не сказала, только очень громко засмеялась, спросив у всех:

— Какой счас козырь?

Потом, когда она с бабами вышла на речку помыть ноги после огородов, Полупанов тихо подплыл и швырнул в неё из-за кустов огромную лягушку. Бабы завизжали и разбежались. А Манька догнала прыгающее по песку земноводное и растоптала с перепугу его босыми ногами. Вот такая отчаянная.

Потом он ущипнул за грудь Маньку в очереди за хлебом — как бы невзначай, не больно, нежно. Женщина только ойкнула и поинтересовалась у впередистоящих:

— Хлеб сёдни свежий?

Ещё через несколько дней Полупанов намазал дёгтем ручку на калитке возлюбленной. Чтобы она испачкалась и подумала о нём.

Такие вот были невесёлые заигрывания провинциального Дон Жуана. К сожалению, ничего лучшего он пока придумать не мог в силу чрезвычайной закостенелости мозга. Похоже, Дмитрий Иванович остался в далёком подростковом возрасте — в том возрасте, когда два приезжих парня терзали в кустах молоденькую Маньку на его глазах.

Как-то, поймав на рыбалке здоровенного леща, он решил подарить его Маньке. Встретив женщину у колодца, он сказал, протягивая ведро с рыбой:

— Манька, ты того, короче, возьми леща пожарить. Ну, типа такого. Типа как от меня сурпрыз.

Манька улыбнулась, забрала леща и сказала:

— Приходи, Митя, вечером за ведром.

— А чего вечером? Я лучше утром зайду заберу, — жизнерадостно ответил Полупанов.

— Лучше вечером, — засмеялась Манька.

Полупанов пришёл, как и обещал, утром. Молча зашёл в калитку и, забрав своё ведро, ушёл.

Ещё был такой эпизод: Полупанов принёс Маньке пять рублей и сказал, что будто бы нашёл их возле её дома.

— Манька, ты пятёрку потеряла. Вот, возьми.

— Я не теряла, Митя, — сказала она, отстраняя его руку с деньгами.

— Всё одно возьми. Это от меня брезент, — сказал Дмитрий Иванович.

— Чего-чего? — не поняла Манька. — Какой такой брезент?

— Ну, это типа у них по телеку так говорят про подарок.

— А за что? — поинтересовалась женщина.

— За поцелуй, — неожиданно для самого себя сказал Полупанов, покраснел, отвернулся и побежал домой.

Манька постояла-постояла минут пять: думала, он вернётся. А потом плюнула, сунула пятёрку в передник и пошла во двор.

В следующий раз Дмитрий Иванович принёс к калитке Маньки подмышкой визжащего маленького поросёнка, завернутого в нечистую тряпку. Стоял в проходе, мялся, не зная, как сказать, а потом всё-таки произнёс:

— Манька, тут подкидыш. Может, заберёшь?

— Да куда мне его? Я своего кабанчика выращиваю. Кормить нечем. На кой он мне сдался?

Расстроенный Полупанов расслабил хватку, и кабанчик, выскользнув из тряпки, забегал по Манькиному двору. Потом они его поймали и заперли в клеть. Манька налила поросёнку молока с мятой картошкой.

— Это тоже брезент? — спросила она у Полупанова, показывая на чавкающего «подкидыша».

— Он самый, брезент, — засмущался Полупанов.

— Пойдём в дом, Митя, я тебе сто граммов налью, — сказала Манька.

Полупанов запротестовал и хотел было уходить. Но Манька, схватив его за грудки, заволокла в хату и швырнула в горнице на табурет. Выпили по рюмочке. Затем она села Полупанову на колени и смачно присосалась к его похолодевшим от страха губам.

Манькин поцелуй был жгуч и сочен. В сердце у Полупанова что-то разорвалось горячим и разлилось по всему телу. Он уже и забыл, когда последний раз целовался. 
Привстав и потрогав его пах, Манька молниеносно сообразила, что надо действовать.

Полупанов провалился в тягучий мёд близости. Обворожительное чувство поглотило его полностью, с головой. Окончание было тоже неимоверно сладким: все тончайшие нервные клеточки, о которых он даже не подозревал, были взвинчены до предела. Поток расслабления был чарующ и долог.

Выпив на радостях ещё по рюмочке, они расстались.

Любовь возгоралась!

Полупанов минимум раз в неделю заглядывал к Маньке «на уголёк», как он позволил себе это событие величать. Манька расцвела. Полупанов тоже ходил как на пружинах.

Но счастье длилось недолго. Кто-то доложил Полупановой Ольге о том, что к Злоблюдихе шастает её благоверный.

Тихая Ольга, как будто всю жизнь ждавшая этого момента, неожиданно для всех преобразилась. Стала носить цветастые платья, красить губы и поливаться «Красной Москвой». Она всё время пребывала радостная и возбуждённая. Полупанову это крайне не понравилось, и он её слегка побил.

Но Ольга стала ещё и выпивать. Она умела недурно играть на гармошке и теперь по вечерам играла, пригубив стаканчик. Когда Дмитрий Иванович возвращался слишком поздно от Маньки, Ольга играла особенно интенсивно.

Ему даже приснился сон, что Ольга аккомпанировала, Манька пела, а он лежал без рук и ног на железной кровати и, задыхаясь от слёз, как бы взмахивал перебинтованными культяпками.

Сыновья переживали по-своему: они поехали в город и устроились там на работу. Младший даже стал ходить в церковь.

Однажды вечером, сидя у Маньки, влюблённые услышали шум подъезжающих машин. Дверь в хату отворилась, и два юных цыганёнка ввели за руки Татьяну. Они сказали, что она работала в цирке, убирала в вольерах за животными, но ослепла и попросилась к матери. Манька, упав на колени перед дочерью, обхватила её ноги и заголосила контральто. Цыгане уехали, прихватив на веранде кастрюлю с пельменями.

Татьяна была выпивши и тоже плакала.

Полупанов ушёл домой огорчённый и не приходил к Маньке целый месяц. Специально задерживался на работе, чтобы возвращаться попозже.

Ольга, узнав, что к Злоблюдихе приехала ослепшая дочка, торжествовала. Дмитрий Иванович приходил домой грустный. А как-то, не выдержав, закатил жене скандал, плевался и разорвал меха на её гармошке.

Манька после приезда дочери тоже переменилась. На неё теперь навалились новые заботы и обязанности. Она долго приноравливалась к новой жизни и страдала.

Полупанов больше к ней не ходил. Однажды через мальчишек Манька позвала его к себе на разговор, но Полупанов не явился. Встретив её в очереди за хлебом, Дмитрий Иванович отвернул голову, а потом и вовсе вышел из магазина.

Через полгода слепая Татьяна прозрела и снова уехала с цыганами. Манька от этого события ходила сама не своя. К ней явился Полупанов, но был категорически выгнан вон.

Младший сын Полупанова поступил в духовную семинарию. Старший уехал с молодой женой на БАМ.

Татьяну приняли дрессировщицей в бродячий цирк.

Манька продолжала работать в кинотеатре «Боровичок». Она за свою жизнь пересмотрела тысячи фильмов бесплатно.

Полупанов так же бездумно трудился слесарем в вагонном депо.

Его Ольга снова ушла в себя. Она не надевала больше цветастых платьев и не играла на гармошке — даже на подарочной. Дмитрий Иванович купил ей новый блестящий инструмент, чтобы загладить вину.

Бывшие влюблённые иногда случайно встречались, холодно здоровались, но не разговаривали.

Жизнь продолжалась.

Всё было хорошо.

Всё замечательно.

Но чего-то не хватало.

Чего-то невосполнимого и неосязаемого.

То ли ушедшей молодости. То ли ускользнувшего лета. То ли маленького поросёнка, завернутого в тряпку.