Резать или выкручивать?

Утро в лесу стояло тихое, прозрачное, будто воздух процедили сквозь хвою и листья, оставив только самое чистое и свежее. Я шёл по тропинке, и под сапогами шуршали опавшие листья — лёгкие, как сухие лепестки. Пахло прелой листвой, мхом и той самой грибной сыростью, которую ни с чем не перепутаешь. Над землёй ещё висел лёгкий туман, но солнце уже пробивалось сквозь кроны, золотя верхушки сосен. Всё вокруг дышало осенью, и в этом дыхании была особая, немного грустная ясность — как у Пришвина, когда природа словно прислушивается к самой себе перед долгим зимним молчанием.

Я любил эти минуты, когда лес ещё не проснулся по-настоящему, а только потягивается, сбрасывая с веток капли росы, позволяя остаться одному, без надоедливого зуда людей вокруг.

Под елями темнели влажные пятна мха, а в небольшом редком осинничке уже выглянули из травы первые несколько шляпок. Я недаром так долго заходил в эту глушь — тут и там, будто кто-то нарочно расставил их для меня, стояли грибы — крепкие, плотные, с тугими шляпками. Белые, подосиновики, подберёзовики — те самые «благородные», что грибники ценят выше прочих. Белый гриб — словно барин среди остальных: массивный, степенный, с толстой ножкой и благородной коричневой шляпкой. Подосиновик — яркий, напористый, будто спешит заявить о себе: рыжая шапка, крепкая ножка, стоит гордо, не прячется. А подберёзовик — скромнее, стройнее, будто старается быть незаметным, но всё равно выдаёт себя аккуратной формой и приятной тяжестью в руке.

Я наклонился к ближайшему белому, постоял над ним, раздумывая. Причина: всплыл старый тихоохотнический спор: резать или выкручивать?

Одни говорят: «Срезай, не губи грибницу!» — и достают ножички, чтобы аккуратно подрезать ножку. Другие ворчат: «Да что ты её портишь, выкрути да иди дальше!» — и крутят гриб, будто вывинчивают пробку. Я и сам столько раз спорил об этом с приятелями, что теперь каждый раз, нагнувшись к грибу, будто снова слышу их голоса. С одной стороны, кажется, что, выкручивая, ты бережёшь грибницу — не оставляешь в земле гниющий остаток. С другой — вдруг ты рвёшь нити мицелия, ломаешь то невидимое, что кормит будущие грибы? Я не знал наверняка, и оттого каждый раз медлил, будто от этого решения зависела судьба всего леса. Сегодня я вдруг решил: буду выкручивать, но бережно, без рывка, словно прошу у леса разрешения взять этот гриб. И, крутанув его осторожно, почувствовал, как он поддаётся — легко, без сопротивления, будто сам хочет пойти со мной.

Собрав с десяток боровичков, я присел на поваленное дерево, чтобы слегка почистить добычу в лукошке и подумать, что сделаю с ними потом. Как эти грибы станут солёными или маринованными, как будут стоять на столе в красивых банках, а зимой их достанут, откроют, и по кухне поплывёт тот самый, ни с чем не сравнимый аромат. Солёные (кстати, видел под ёлкой черный груздь — нужно не забыть собрать) грибы — с чесноком, укропом, лаврушкой, чуть хрустящие, с лёгкой кислинкой. Маринованные — пряные, острые, с душистым перцем и гвоздикой. Их можно есть просто так, ложкой, наслаждаясь каждым кусочком, а можно подать как закуску — и тут уж лес будто сам приходит к столу.

Особенно хорошо они идут к горячительным напиткам: не перебивают вкус, а подчёркивают его, делают застолье уютнее, теплее, будто за окном не зима, а всё ещё та самая золотая осень, когда грибы сами просились в корзину. И не прав был уважаемый профессор — такие холодные закуски не испортят потребление даже новоблагославенной!

Пока я сидел, погружённый в эти мысли, из-за деревьев показалась женщина. Она шла неторопливо, с плетёным лукошком, полным белых, в руке, и вид у неё был такой, будто она идет с базара, где двое суток не отходила от прилавка даже по нужде. На вид ей было лет шестьдесят, может, чуть больше; в волосах мелькала седина, а лицо было круглым, дряблым, с двойным подбородком и опущенными книзу уголками волосатых губ. Она заметила меня, улыбнулась, как кипятком окатила, и подошла ближе.

— И вам добрый день, — сказала она, ставя лукошко на траву. — Тоже за грибами?

— Да вот, брожу потихоньку, — неохотно ответил я, собираясь подняться и куда-нибудь уйти еще глубже в лес.

Она почему-то рассмеялась:

— Собрала-то собрала, да только сидеть дома не хочется. А тут лес, воздух, тишина... Но тишина эта, знаете, иногда слишком громкой становится. Хочется поговорить. Вы не против, если я посижу с вами немного?

Я мотнул головой, не поднимая глаз, надеясь, что она поймёт намёк и пойдёт своей дорогой. Но она не ушла. Её голос был таким обычным, таким человеческим, что от него вдруг стало зябко. Я не хотел ни разговоров, ни чужих историй, ни чьих-то ожиданий. Мне хотелось, чтобы лес снова стал просто лесом, а не местом, куда люди приходят делиться своей жизнью.

Я попытался уйти, но не тут-то было — она, не дожидаясь ответа присела рядом, будто это было само собой разумеющимся.

— Ну, такой привлекательный молодой человек, а поговорить с весёлой тётенькой не хочет, — вцепившись мне в рукав пробормотала старушка.

И вот это «весёлой тётенькой», сказанное так легко, будто мы уже сто лет знакомы, ударило по чему-то внутри, как резкий, неприятный звук в идеально тихом помещении и в этот момент тишина, которую я так ценил, треснула...

Даже не задумавшись, видно очень сильно во мне спор сидел о грибах, я резанул её своим ножичком по шее. Глядя, как она медленно приседает, щедро сдабривая кровью траву вокруг себя, я аккуратно выкрутил из её слабеющей, но всё еще цепкой руки, лукошко и спокойно отправился в сторону выхода из леса...

Лукошко, теперь уже моё, было полным, мысли — спокойными, а в душе осталась та самая тишина, к которой я так стремился. Наконец‑то ни голосов, ни ожиданий, ни чужих разговоров. Только лес, только осень, только ровный, чистый воздух. И резать! И выкручивать! И резать! И выкручивать!