Оторвали мишке лапу
Давно я подбираюсь к этой теме, но все, казалось, будет некстати, не в лад, невпопад. Впрочем, не уверена, что и сейчас попаду куда надо, но начиталась рассказа Черного Человека с комментариями и все же приглашаю желающих переместиться сюда и продолжить тему детского сада, только немного в другом измерении.
Я ненавидела сад, абсолютно и категорично. Мне кажется, детей вообще не надо сдавать в подобные заведения, только по кружкам и развивашкам водить. И для этого родителям должны быть обеспечены условия. Все эти мутные, таинственные персонажи, про которых рассказывали их приторные мамы из серии «ой, бежит сам в группу, не могу вечером его домой забрать, так ему там с детками нравится» (выражение «с детками» отдельное буэ, но ладно) мне кажется, были биты дома и поэтому элементарно искали пристанища где угодно.
В садик я пошла в Каунасе, когда мне было два и девять. В группе была самой маленькой, младше всех на год. Это был русский садик, находившийся в старом, деревянном одноэтажном здании с окнами, выходившими на палисадник, засаженный сиренью. Когда утром меня отводила мама, я закатывала натуральную истерику. На нашем пути была аллея с тополями, я бежала к тополю, хваталась за него и начинала умолять оставить меня дома. «Доча, а дома мышки будут бегать», — говорила мама (мы жили в офицерском общежитии с мышами). «А я буду сидеть в кроватке весь день и не выходить, правда, правда!» — вопила я. «Доча, но нам на работу надо с папой», — говорила мама, а мне казалось, она просто нарочно сдает меня в этот рассадник буйнопомешанных. Папу расстраивать было жалко, если была его очередь вести меня в сад, я не орала, а развлекала его всю дорогу светской беседой.
В группе меня оттирали от игрушек, там был большой белый педальный конь, на котором я могла посидеть, только когда вечером за мной приходила мама. «Разошлиииись!» — страшным голосом прикрикивала она на детей, они расступались, в этот круг с вожделенным конем шла я и крутила педали. Из хорошего больше нечего вспомнить, кроме счастья танцев. Я помню, как стоишь в паре с мальчиком возле зала и перед тобой открываются высоченные, крашеные белой краской, двустворчатые двери. И ты идешь внутрь, вытянув руку, и чувствуешь себя на балу.
Один раз зимой воспиталка поставила меня в наказание за провинность на пол дня в холодный туалет, который в мороз покрывался изнутри инеем, так я заработала воспаление почек, а воспиталка заработала увольнение. Потом мы переехали в Ленинград на проспект Непокоренных, пришлось опять ходить в ненавистный сад. Сад попался элитный, туда водили детей иностранцев, которые работали по контракту в Союзе. На полдник нам давали бананы, невиданное по тем временам дело. Но это не спасало от ненормальных в лице воспитателей. У нас в группе был болгарский мальчик Георгий, который не знал русского и, видимо, поэтому постоянно вопел, как потерпевший. Воспитательница, Роза Ибрагимовна, злая татарка с блестящими ненавистью ко всему живому глазами, кидала в него свои туфли. Эту картину я помню хорошо — вот она стоит рядом со мною в одном конце группы, а в другом — раскладушка, на которой сидит Гоша и орет дурниной. Воспиталка снимает туфлю, белую изящную лодочку, и каблуком вперед швыряет через всю комнату, попадая орущему прямо по лбу. Я и сейчас как в замедленном фильме вижу полет этой лодочки через всю группу. Красивое зрелище. Нянька тоже у нас была «душевная женщина», как-то мы хихикали с моим соседом по раскладушкам во время тихого часа, та нянька мыла пол, подошла и отходила меня мокрой половой тряпкой.
Дети мои так же ненавидели сад, особенно старший, для которого это был нешуточный стресс, сродни каждодневному походу в горячую точку. Он не рыдал и не истерил, но утром по дороге я должна была железно рассказать ему какую-то одну из двух, по его выбору, историй. Либо про жизнь детей в колонии для несовершеннолетних — вот весь их распорядок дня от и до. Как они встают, с описанием железных панцирных кроватей и комнат-пеналов с синими стенами (ну я так приблизительно себе это представляю), умываются в ледяном цинковом рукомойнике, до построения на условном плацу, и как они идут обязательно строем до столовой, едят там плесневелый серый хлеб с тюрей, а потом весь день шьют синие же, как и унылые окружающие все это стены, холщовые рукавицы. Либо надо было рассказать про детство свекрови, что была послевоенным ребенком у матери-одиночки и коротала все детство в интернате. Это тоже был хит по дороге до садика, надо было рассказывать, что вот мама ее утром в понедельник отведет в интернат со злыми, очень злыми воспиталками, а потом не приходит вечером забирать, нет. Забирает только через неделю, на выходные. И так каждую неделю! Но что там каждая неделя, когда на лето интернат в полном составе вывозят на летние интернатовские дачи за город. И свекровина мама дай божэ, приезжает повидать дите пару раз за лето.
Только эти две истории позволяли довести моего товарища до садика и сдать на поруки. Видимо, тяжелая доля несовершеннолетних бандитов и маленькой свекрови примиряла его с собственным садиковским мраком.
Примечательно, что школу я напротив, обожала самой искренней любовью, и дети, ненавидящие сад с разной степенью ненависти, пошли в школу отлично. А как у вас складывались отношения с детскими коллективами и социальными взаимодействиями в сравнении?