Мясное дело

Не волнуйся. Первым, кто узнает, что ты мёртв, будешь не ты.
Ты об этом не узнаешь никогда.

/Шаня Помазов/

 

Роман Борисович Симаков оторвал щёку от твёрдой как камень, залежалой за ночь подушки и взглянул на свою супругу Нину Николаевну Симакову. Он всегда просыпался чуть раньше, буквально за несколько минут до будильника. Серый утренний свет подчёркивал каждую черточку на её немолодом лице.

— Да-а-а… — протянул Роман Борисович. — Не тот эффект, не тот.

Он всегда думал, что всё будет оставаться по-прежнему — неизменным, стабильным и капитальным. В лице и фигуре супруги, в её жизни, в нём самом. Но всё менялось, менялось и менялось — незаметно, постепенно, стабильно, неумолимо и безвозвратно.

Свесив худые ноги с кровати и нащупав заношенные тапочки, поймав их привычным движением пальцев, встал и пошаркал в туалет. Затем в ванную. Взглянул в зеркало и отшатнулся. Ему вдруг показалось, что он увидел бескровное лицо Малофеева Серёги, дружка по службе в армии, которого раздавило гусеницами танка на учениях. Серёга в тот свой последний миг был по-особенному бледен. Ему располосовало железом ноги и руки, превратив их в фарш, а он посиневшими губами зачем-то бормотал: как же я теперь будет играть на гитаре с пальцами без ногтей? Это были его последние слова. Да, он ещё успел попросить оставить докурить у подбежавшего к нему сержанта.

«Странно, — подумал Симаков, — а ведь Серёга остался где-то там. Где он сейчас? Как он выглядит? Что наблюдает?»

От этих мыслей сделалось печально. Послышался истошный звон будильника, и через некоторое время — голос супруги:

— Ро-ома, с добрым!

Роман Борисович ответил автоматически, зевнув:

— И тебя с ним.

Симаков был немолод. Работал охранником на консервном заводе. Страдал от систематической неудовлетворённости. Неудовлетворённости во всём! 
Ещё он очень сожалел, тоже обо всём. Об ушедшей молодости и связанной с ней силе и бодрости, о неудачной, как ему теперь представлялось, женитьбе, об отсутствии детей, коих не дал Бог. Об утерянных некогда возможностях в карьере, ведь начинал он когда-то с инженера. О безвозвратно упущенных подарках судьбы в виде женщин, от которых он совершенно добровольно отказывался. От всех тех милых и невероятных случаев, что ему когда-либо представлялись. О неосуществлённых мечтаниях и надеждах. О той всепоглощающей полноте, которая, на его взгляд, была, но исчезла. От этого настроение Романа Борисовича было хронически подавленным и ожесточённым.

На консервном заводе, который он охранял, воровали все. Безбожно и целенаправленно. Начиная от директора Петра Петровича Веселовского и кончая техническим персоналом, включая уборщиц и кочегаров. Через проходную, в которой заседал Симаков, проносили за пазухами, в сумках, в трусах, в голенищах сапог, в бюстгальтерах и карманах сотни тонн государственного мяса. Выносили тихо и благородно, без всяких собраний коллектива, планов, реляций, постановлений и социалистических обязательств.

Роман Борисович знал об этом. Знал и молчал. Он был всего лишь винтиком сложного организма под названием Консервный завод Малореченского мясокомбината имени Двадцать второго партсъезда. В ночные дежурства, когда он проваливался в глубокий сон на засаленном топчане, через забор предприятия перебрасывались целые туши убиенных животных. Этой деятельностью, так сказать, по-крупному занималась социалистическая мафия во главе с директором Веселовским. Роману Борисовичу даже думать об этом было запрещено. Даже выходить на территорию охраняемого объекта в строго определённые часы. Даже помышлять!.. А тем более применять оружие.

Роман Борисович по штатному расписанию был вооружён мелкокалиберной винтовкой, штык-ножом и милицейским свистком. Ружьё он систематически чистил, штык-ножом резал фрукты и овощи, а свистком отпугивал бродячих собак, осуществляющих временами набеги на консервный завод за костями. Кстати, на эти набеги животных списывалась львиная доля хищений. Получается, бедные, несчастные животные мало того что утилизировали костно-хребтовые части производства, высвобождая предприятию средства на их вывоз, но и несли ещё моральную и уголовную ответственность за содеянное. Тем не менее все, включая собак, были в этой схеме задействованы и вполне удовлетворены.

Симаков время от времени получал словесные взыскания за неудовлетворительную работу на охраняемом объекте. Раз в год — выговор. Но что ему выговоры — подрабатывающему пенсионеру. Фактически Роман Борисович был неким козлом отпущения, вместе с собаками.

Как-то в одно из ночных дежурств Симаков, находясь в меланхолическом настроении, вышел из своей каморки полюбоваться звёздами и наткнулся на двух мужиков, выносящих из разделочного цеха половину туши кабана. Работала ночная смена. Это была явно незапланированная акция в часы, когда происходить она не должна.

— А ну-кась, стоять! — сурово произнёс охранник. — Куда это мы несём мясную продукцию?

Мужики остановились и недоумённо переглянулись. Роман Борисович почувствовал, что это уже не социалистическая мафия Веселовского, тут пахнет рабоче-крестьянским саботажем. Да и лица явно знакомые — заводские.

— Мы это, Борисович, того… Короче, с нас магарыч, — сказали расхитители.

— Я тебе дам «магарыч»! — неожиданно для самого себя прорычал Симаков. Он впервые за долгие годы почувствовал полную свою власть и правоту действий. — А ну, положь свинью! — скомандовал он.

Рабочие положили немедля.

— Что, к забору тащили? Ишь, курвы! А ну, на два шага от мяса — марш! — прикрикнул он. — А я тебя знаю, мордатый, — язвительно заявил Роман Борисович, указывая пальцем на одного из воров. — Твоя фамилия Рыженко. И жена твоя в цеху консервирования работает. Знаю-знаю, не отвертишься, сукин сын, негодяй. Целая банда вас тут. Семейный подряд! Мать вашу в душу!

Потом остервенело добавил:

— Из-за таких, как вы, я выговоры потом и получаю!

— Борисыч! — взмолился Рыженко. — Што хошь проси. Ничего не пожалеем.

— Не, брат, по вас тюрьма плачет. Это уголовное дело. Да я могу, ежели захочу, пострелять вас тут на месте, и мне ничего не будет, — злорадствовал Симаков, потрясая пальцем над головой.

— Борисович, — опять взмолился надломленным голосом Рыженко, — што хошь… Бля буду. Не губи, старина!

— Желай, батя! — подтвердил его подельник.

«Што хошь…» — парализовало мозг Симакова.

— Вы что, золотые рыбки? — чуть смягчившись, произнёс Роман Борисович.

— Вроде того, — с надеждой осклабились работяги.

«Что б такого пожелать?» — задумался Симаков и неожиданно вспомнил свою жену, и в его сердце нежданно-негаданно загорелась слабенькая эротическая искорка, но не связанная с Ниной Николаевной. Искорка от чего-то другого — тревожного. Зарделась и не гасла. Что-то животное подступило в низ живота. Какая-то щекочущая нежность впрыснула в сердце мягкий поток крови.

— Э, Рыженко и ты, ухарь, тащите кабанчика на проходную. Протокол составлять будем.

— Борисыч!.. — взмолились мужики.

— Неси-неси, — сурово скомандовал Симаков, постепенно погружаясь в неясные очертания чего-то запретного, но манящего.

После составления протокола и выяснения личности второго участника преступления Роман Борисович, не отрывая глаз от груды бумаг и журналов дежурств, коими обложил для солидности весь стол, как бы исподтишка спросил:

— Рыженко, а твоя жена, как её, Маруся…

— Наташа, — поправил преступник.

— Да-да, Наташа, — продолжил Симаков. — Сейчас на смене? Вы вроде вместе, в одну смену работаете? Мафия!

— На смене, а что?

— А то, что приводи её сейчас в душевую, пусть лишний раз помоется… При мне!

Наступила продолжительная пауза, после которой раздался рык Рыженко:

— А ты не уху ли ел, старый хрен?

— Как хочешь, — не поднимая глаз, коротко ответил Роман Борисович, беря в руки телефонную трубку и набирая пальцем ноль. — Звоню в милицию, — торжественно сообщил он, глядя в глаза Рыженко, — вызываю наряд.

— Не надо в милицию, — дрогнувшим голосом сказал пойманный. — Я приведу Натаху.

— Да ты не боись, — подбодрил Симаков, — я ж только посмотреть, не то чтобы там чего. Возраст! А ты чего подумал?

— Ничего, — ответил Рыженко.

— Скажи, нужен, мол, танец живота. Делов-то. Так, пустяк, разминка. А мне — наслаждение визуальное. Давайте, дуйте в цех. А свинятину пока оставьте. Она далеко не убежит.

Что руководило в ту ночь Романом Борисовичем? Какие бесы вселились в его старческую душу, он и сам не знал. Ну, не находилось этому никакого объяснения. А главное, решительность и смелая настойчивость вызывали в нём самом глубокое уважение к себе же самому. И эта сладчайшая, приятная тяжесть внизу живота!.. Эта тонкая канва эротических ожиданий, туманящая его мозг. Эта вседозволенность и целеустремлённость!

Пока он шёл к котельной, где сбоку примостилось строение душевой, ему представлялись яркие, сказочные картинки танцующей Шахерезады в тонких, позвякивающих браслетах и прозрачных шароварах оливкового цвета. 

Контраст был ошеломителен.

В предбаннике стояла перепуганная, довольно упитанная женщина в белой нательной сорочке, без трусов.

— Поди водой окатись, — повелительно приказал Симаков, беря табурет и занося его в банный зал.

Послышался шум воды. Из душкабины появилась Наташа без одежды, с большой отвислой грудью минимум пятого размера.

— Ну, давай, пляши танец живота, — повелел Роман Борисович, закидывая ногу за ногу.

Натаха неловко задвигалась.

— Шибче, шибче танцуй. Кружись. Вот так, вот так. Правильно. А теперь попрыгай. Да повыше. Повыше! Вот так. Вот так. Сбоку хочу глянуть, а теперь со спины. Повернись. Очень хорошо. Теперь как будто вприсядку. Давай. Давай. Отлично! Продолжай. Продолжай. Замри на корточках! Да ноги-ноги пошире раздвинь. Во-во-во-во… А теперь — как будто поклоны мне отвешиваешь, земные. Груди не придерживай, не надо. Отпусти. Пусть трепещутся. Ага… Ага… А теперь спиной повернись и поклоны продолжай. Вот так. Вот так. Ниже. Ниже.

— Хватит! Хватит! — раздался голос кочегара Вовы Смирнова. Он стоял в своей традиционной перепачканной робе у входа в банный зал.

Перепуганная насмерть Натаха закрыла одной рукой волосатый лобок, другой охватила грудь.

— Борисович, ты что это тут вытворяешь?! Стыд-то какой! А ну, проваливайте с моего объекта к едрене фене!

Роман Борисович растерянно встал и только и промямлил:

— Она сама согласилась.

— Рыженко! — заорал кочегар уже на женщину. — А ну, одеться! И бегом отсюдова!

Натаха безвольно повиновалась, в слезах ринувшись в раздевалку.

— У-у-у, глаза твои бесстыжие, — бросил вдогонку Вова пробегавшей мимо него женщине.

— Ты это, того, Вова, надеюсь, это между нами. Если что — магарыч с меня.

— Я тебе дам «магарыч», — слово в слово повторил кочегар, даже примерно с той же самой интонацией, что и совсем недавно Симаков.

С гулко бьющимся сердцем Роман Борисович пошёл на проходную. Свинина лежала на полу. В мутное стекло, выходящее во двор, заглядывал Рыженко с приятелем.

— Забирай мясо! — гневно скомандовал Симаков. — Живо! Чтоб я его тут не видел.

Повторять два раза не пришлось. Оба преступника действовали ошалело, но слаженно.

Схватив со стола так называемый «протокол», Роман Борисович разорвал его на мелкие кусочки. Сел и закурил. Сердце ещё колотилось, но всё вокруг стихло.

Симаков, улегшись на топчан, немного успокоился, но не спал до утра.

Утром, когда пришла его смена, как раз появился Вова Смирнов. Роман Борисович, заглянув в старый, полуржавый сейф, служивший ему тумбочкой для личных вещей, достал начатую бутылку водки заткнутую газетной пробкой. Передав её в руки кочегару, сказал:

— Долг платежом.., как говорится.

На что кочегар неопределённо улыбнулся и ответил:

— Я могила, Борисыч.

По дороге домой Симаков прокручивал в мозгу кадры с танцующей Натахой Рыженко. Но когда увидел у подъезда неотложку, кадры неожиданно прервались. Нина Николаевна умерла ночью от сердечного приступа, успев вызвать скорую.

С похолодевшей от страха душой Роман Борисович ворвался в квартиру, столкнувшись с двумя врачами скорой помощи и соседкой Клавдией Олеговной.

— Горе-то какое, Рома! Милицию ждём, — успела только сказать соседка.

Симаков отодвинул её корпусом и заглянул в спальню. На полу возле кровати лежала совершенно голая Нина Николаевна. Она была бела и прозрачна, как фея.

Ноги Симакова подкосились.

Из-за шкафа вышел Серёга Малофеев, с гитарой.