МАБ — 9. Г. Сазонов и А. Конькова «И лун медлительных поток…»
Проскользнуло время, утонуло в дымах закатов, в говорливой быстрой воде. Время отмечало себя рождением детей и смертью стариков, новыми избами над рекой, черными годами мора и голода, грозными таежными пожарами и разливами Конды.
Дни складывались в годы, годы в десятилетия, уходила юность, подступала старость — время медлительно текло по уготованному руслу. Оно оставалось таким же, каким было вчера, и не обещало измениться завтра. Тягучее, как смола, загустевшее время… Незыблемое, неприступное, неодолимое.
Начну с того, что вы, уважаемые читатели, вообще можете никогда об этой книге не узнать, если я вам сейчас о ней не расскажу. А книга, на мой взгляд, — настоящее сокровище, и прятать я его не хочу, а хочу поделиться. Пусть кто-то еще познает пленительный текст Геннадия Сазонова и чудеса мансийской мифологии в пересказе Анны Коньковой.
Сегодня важный для меня отзыв в цикле «Моя амбарная библиотека», потому что книга очень дорога моему сердцу и написать о ней нужно ярко и жарко, чтобы всем было интересно.
Книга заявлена, как исторический роман о прошлом народа манси. Согласитесь, это уникальная тема в русскоязычной литературе нашей многонациональной страны. Впервые «И лун медлительных поток» вышла тиражом в 30 тыс. экземпляров в 1982 году в Средне-Уральском книжном издательстве, город Свердловск, ул. Тургенева, 20.
Я училась в 9 классе, когда обнаружила её в одной из коробок нашей амбарной библиотеки. Кто из родителей купил — тайна, покрытая мраком. Зачем купили? Так было принято у сельских интеллигентов, — едешь из города в село с покупками, привози домой книги. Мама призналась, что пробовала читать, но текст показался скучным, книгу вынесли в амбар, как не представляющую большой ценности.
Меня сначала привлекла обложка — посмотрите, разве можно пройти мимо, не открыв, не узнав, что там? О чем история? Путевые заметки, бытописание народа манси, сборник забавных или драматических рассказов? Причем название не давало никаких подсказок по жанру и содержанию, а только намекало, заманивало.
«И лун медлительных поток...» — долгое время я думала, что это строчка из стихотворения. На память приходит целый список подобных названий по строкам из известных стихов: «Белее парус одинокий», В. Катаев, «Ночевала тучка золотая» Приставкин и А. Чудаков «Ложится тьма на старые ступени».
В данном случае стихо-подтверждения я не нашла. Но суть улавливается — летопись, родовая памятная книга, легенда, былина, седая быль и пыль веков.
Теперь вопрос, какие вы знаете романы по стилю и форме? Например, у того же Александра Чудакова «Ложится тьма...» заявлен автором, как роман — идиллия. Семейная хроника. У Грина «Алые паруса» — роман-феерия, где события развиваются в сказочно-театральным декорациях. Все мы знаем роман-эпопею «Война и мир», где масштаб, охват и временные промежутки внушают почтение.
«И лун медлительных поток» Сазонова и Коньковой — это роман-сказание. И удивительным образом он включает в себя элементы всех вышеуказанных романов. Здесь передана своеобразная идиллия в гармоничных отношениях человека и природы, а привлечение фольклорно-мистических, то есть конкретно сказочных образов уже относит в сторону феерических мистерий.
Помню, меня с первых страниц заворожило построение фраз, былинная певучесть речи рассказчика — я люблю такие тексты. Они меня завораживают и утешают. Не побоюсь громко сказать — носят психотерапевтический характер. Для меня чтение подобных текстов есть литературная медитация, которая освежает и вдохновляет душу.
И вот настало время, когда Мирон сказал своему отцу, Максиму Картину:
— Тетюм! Отпусти меня в земли сосьвинских манси, отец!
Недолго думал манси Максим Картин — с восхода до заката: в зрелости лет короткие думы давно передуманы. Несколько раз то вширь, то вглубь просмотрел он долгую свою жизнь, где было больше лютой зимы и мало лета, перебирал ее по жилочкам, по шерстинке, гляделась она ему издали цветом золы, колыхалась под неверным туманом. Находил в ней Максим Картин много пустого, тусклого и зряшного, что творилось лишь за-ради утробы и покоя. Но поднимал он из далекой памяти нажитые болью и тяжестью золотинки мудрости. Долгая жизнь еще никому не придает ее, мудрости, — просто год от года человек становится осторожнее к себе и близким...
Немного об авторах. Сюжет «И лун...» является художественным пересказом семейной летописи одного из родов югорских манси. Сохранила и записала эту историю Анна Митрофановна Конькова — мансийская сказительница, фольклорист. За уникальную стилизацию всего текста отвечал Геннадий Сазонов. Поклон его памяти, уже нет на свете.
Геннадий Сазонов (1934–1988) — родился в семье колхозного агронома. Окончил геологический факультет Саратовского государственного университета (1958). После окончания университета работал в «Главтюменгеологии» геологом, старшим геологом, начальником отряда. Шестнадцать полевых сезонов провел в горах Полярного и Приполярного Урала. Автор семи книг.
Анна Митрофановна Конькова (Картина) (1916 — 1999) — писательница, популяризатор обско-угорской культуры, много лет работала как воспитатель и педагог в сельских школах и детских садах Ханты-Мансийского округа Западной Сибири.
В книге «И лун медлительных поток» 12 разделов-глав:
Апрасинья из земли Тахты
Здесь рассказывается, как Максим Картин добыл себе жену — красавицу Апрасинью Журавлиный крик. Для этого пришлось убить её приемного отца-шамана и на оленьей упряжке примчаться в родное становище. Встать под строгий взгляд отца.
— Ты, сын, скажи, какой калым заплатил за Апрасинью? - искоса поглядывал отец на девушку, что нагружала колташиху лосятиной и бросала в кипящий бульон сухие корешки и травы, доставая их из расшитого замшевого мешочка.
— Не давал я калыма, тетюм… - неожиданно для Максима ответил сын.
— Украл? – вздыбился старик. – Украл? – поземкой дохнул его голос.
Эта часть повествования содержит сцены быта народа манси, сцены охоты, поэтичные описания природы и зарождения чувств между молодыми людьми.
И на всю жизнь, на всю долгую жизнь в Мирона вошло и осталось пронзительное, неугасимое удивление перед женщиной, что горячим телом, гибкими сильными руками, обжигающим ртом защитила его, оборонила от смерти. То было и удивление, и восторг, и мгновенное озарение, и прикосновение к тайне, приближение к откровению. Она обнимала его нежно и плотно, обнимала волной от головы до пят — Мирон тонул в ней, тонул безмолвно, ликующий и прозревающий. Апрасинья не отдалась жадно и неутомимо, как женщина, оголодавшая по мужчине, она отдавала свое тело так, как мать отдает тугую грудь ребенку, она словно переливала себя в Мирона, переливала торжественно и истово, как приносят жертву Великим Духам.
Я Апрасиньей любовалась. Она сильная, уверенная в себе. Она все знает про себя и свое место в мире, крепко стоит на ногах. Такие героини мне нравятся. Являются для читателей стимулами, ориентирами. Учат исполнять свое предназначение через все тяготы и невзгоды, принимать каждый сезон жизни с достоинством.
Тут надо сказать, что сама я женщина достаточно домовитая. Люблю возиться с детьми, готовить еду и убирать свой «чум» в дремучих городских дебрях.
Однажды по работе связанной с народными промыслами, я общалась с женщиной-манси. Мы рассматривали махровые коврики с северным орнаментом, заговорили про тотемы, звериные символы рода. Спрашиваю полушутливо, как свой оберег узнать и мне посоветовали загадать на ночь, то есть, говоря околонаучным языком — обратиться к подсознанию.
В ту же ночь мне приснилась глухарка. Я сначала немного расстроилась, неужели духи намекают, что по натуре я лишь курица лесная? А потом припомнила значение символики манси и поняла, какой хороший смысл заключается в этом образе. Весьма благоприятный смысл для женщины, которая любит возиться на кухне и читать детям сказки.
Потому и в пятнадцать и сорок пять лет я смакую описания того, как Апрасинья — Журавлиный крик разделывает рыбу и зажигает очаг, заготавливает ягоды или лечит травами своих сыновей. И даже пытается спорить со старым Картиным насчет запретов посещать шаманский амбар, где хранятся деревянные и каменные изображения духов.
Может, я высокопарно скажу, но с полной уверенностью, что мой настрой разделит немало читательниц «Лун». Эта небольшая книга имеет языческую женскую душу — первозданную, лесную, земную, недаром одна из глав называется «Матерей Мать». Я даже дерзну заметить, что и саму книгу следовало бы назвать иначе — более заметно и символично, например, «Апрасинья Журавлиный крик».
Движемся дальше. Глава «Русские ходоки, беглые самоходы» содержит описание ярмарки — одно из лучших — красочных и пленительных в русской литературе.
«Нет, то были не торжки, то открывалась сказка. То было пиршество, распахнутость, необозримость и бездонность тайги и рек, дары земли и солнца, груды сказочных богатств других земель»
В этой главе я впервые прочла выражение «обская селедка-ряпушка» и теперь, когда выпадает удачный случай купить эту вкусную, нежную рыбку, вспоминаю ласковый слог Геннадия Сазонова:
Вот он, сладкий, хлебный ряд, — бог ты мой, пряники печатные, медовые, маковые да бублики, баранки и сушки, калачи и куличи, леденцы и сладости, пироги с рыбой — муксуном да нельмой, пироги с мясом, ягодой, грибами и тут же сизые горы лука и чеснока, Желтые горы репы и брюквы, морозной белизны капусты. А вот возы с салом говяжьим, а сало-то в бочках, кадушках, лагунах, ушатах, сало свиное да медвежье, сало баранье — в караваях, шарах, масло коровье — не масло, а спелые тебе луны глядятся из блюд и мисок. Купцы и торговцы сало, масло покупают-продают возами, а конопляное, ореховое — из кедра, льняное и подсолнечное — кадушками да бочками.
Мед — невиданное, странное лакомство для тайги-конды, густой, тяжелый мед в кадках, в берестяных чуманах и туесах, в горшках, в деревянных ведрах. Сусла, квасы, хмельная, пенистая медовуха-брага, парящие пельмени, пышущие жаром гречневые блины, горячие шаньги — господи, чего только не раскинулось в рядах у кипящих ведерных самоваров! На разные голоса, разными языками зазывались на пиршество, обильную жратву и питие люди, и поглощались пирожки и кулебяки, расстегаи и колбасы.
А рыбы-то… рыбы! Тяжелые пласты карасей отливают густой позолотой, груды желтоглазого окуня и язя, щука в поленнице, обская селедка-ряпушка да сосьвинская селедочка «тугун» — царская рыба в бочонках, нежная да сладкая.
Близки моему сердцу оказались и раздумья Апрасиньи о религии, пусть в малом историческом контексте, но несут глубокую подоплеку, заменяя тяжеленные тома ученых богословов.
Не поняла, не приняла душою Апрасинья постные, обескровленные заповеди церковного бога, но почуяла в них холодную опасность. Дун-дун-дун, дон-дон-дон… дин-дин-дин… — в неустанном, монотонном, ежедневном проникновении эти заповеди, расплывчатые повеления, словно истачивали костяк души… Бог даст, бог возьмет, бог спасет — он милосерден, он велик и всемогущ, он покарает и наградит царствием небесным… А что же сам человек?
Этот небольшой по объему роман за неторопливым описанием быта лесного поселка исподволь, ненавязчиво обращается к вопросам истории, политики, социального неравенства России в середине XIX в.
Простодушных охотников и рыбаков Евры обманывают и спаивают пройдохи-купцы, в селении прячутся беглые каторжники, а среди них ссыльный поляк Онджей, видимо, осужденный за участие в Польском восстании 1863-1864 гг.
Интересно показано отношение манси к чужакам. Осторожность сменяется любопытством и желанием поучиться новому. Авторы не идеализируют манси, как наивных и добрых «детей леса», им свойственны все слабости человеческие, но в каждой строке чувствуется уважение и любовь к этому народу, желание понять и сохранить его культуру.
В некоторых отзывах на книгу звучали жалобы не обилие незнакомых слов мансийского языка, что затрудняло восприятие. Мне этот факт нисколько не мешал, легко понимала значение по контексту, хотя в конце есть словарик в помощь, можно подсмотреть, проверить свои догадки.
Еще раз отмечу, что книга читается на едином дыхании и будет истинным подарком для поклонников подобного стиля и жанра, всем любителям истории. Это не нагромождение эпизодов из жизни сибирского поселка Евра, а полноценный сюжет, где герои встречаются, преодолевая опасности, образуют семью, взаимодействуют с обществом и природой, переживают возрастные и личностные кризисы. Моменты болезненной рефлексии.
Да, в лесной глуши они тоже случаются, хотя у Апрасиньи даже не две коровы, которые читатели предлагали Карениной для поправки нервов, а несколько оленей и свора собак, ну — семеро детей еще вдобавок.
Повторюсь, если книга сразу понравится и схватит за душу — не отпустит до конца. Меня поразила глава, в которой стареющая Апрасинья ищет жену своему старшему сыну. Ищет не среди мансийских девушек у Евре, а хочет ввести в семью свежую кровь. Сватается к девушке — полукровке из русского села. Акулину-Околь воспитывают две незамужние тётки — бабёнки жадные и хитрые. Потребовали за невесту богатый выкуп, сами потирают руки, радуясь удаче. Если бы Околь отдавать за русского мужичка, пусть даже мелкого купчика, пришлось бы приданое справлять, а так еще можно пушниной разжиться и самим остаться в наваре.
Сцена торга за невесту выписана роскошно и красочно. Но увидев мерзкую суть своих опекунш, Акулине- Околь становится проще покинуть избу, пропахшую ладаном и бражкой, и переселиться в чум. Впрочем, это вопрос тонкий и щекотливый, а тоска пытливой грамотной женщины в полудикой среде лесного поселка передана с искренним сочувствием.
Могла ли девушка того времени самостоятельно решать свою судьбу? И какой придать смысл существованию в чуждых условиях? Тут поднимаются вечные вопросы человеческого смирения и вдохновения. Выживания и самосохранения — передачи памяти потомкам.
«Я лишь звено в цепочке поколений, и дам рожденье новому звену…»
История Околь — реальная судьба бабушки Анны Митрофановны Коньковой (Картиной). Так в авторском союзе с Геннадием Сазоновым получилась удивительная книга, которую почти не заметил массовый российский читатель.
Роман глубок, широк и полноводен, несет много смыслов, читается с удовольствием. Второе расширенное издание с двумя новыми главами вышло в 1990 году в том же Свердловском Книжно-Уральском издательстве.
Если я когда-нибудь стану богата и будет на то воля Торума, обязательно организую третий выпуск этой невероятной книги — на плотной белой бумаге с хорошими черно-белыми иллюстрациями (не много, но достаточно), и чтобы все страницы по уголкам были украшены мансийским орнаментом. То есть, подарочное издание для гурманов. И профессиональная, мастерская реклама — шумиха в Сети. Чтобы узнали, заговорили и оценили.
Это часть истории нашей страны и просто увлекательная семейная сага о вроде бы маленьких, неприметных людях, оторванных от большого мира, затерянных в тайге у реки. Кусочек мозаики, яркий лоскутик, придающий особую красочность всему пёстрому полотну русскоязычной литературы.
Сейчас роман «И лун медлительных поток» — есть в свободном доступе в интернете.
Знакомьтесь, удивляйтесь, влюбляйтесь! И пусть всегда будет полна добром ваша колташиха!
Спасибо за внимание!
(фото автора)