ВЕСНА (продолжение)
Парфен, крякнув, засеменил за ними следом. Пройдя несколько поворотов, они оказались перед богатой парадной. Множество маленьких ангелочков, цепляясь друг за друга в полете держали арку из гигантских пионов, за которой открывалась темная, почти черная дверь с отполированными до золотого блеска ручками.
— Простите, но дальше прошу следовать без меня. Как только войдете, поверните на лево и увидите кабинет номер пять, вот туда пожалуйста извольте без всяких стеснений. — вымолвив это, он круто повернулся на пятках и удалился.
Мелита Лукьяновна, не оглядываясь на Кирасиченко пихнула дверь ногой и шумно вошла. Как и было обещано в пятом кабинете во главе длинного стола сидел Шаров. Как только на пороге появилась госпожа Зельц, он тут же встал, как бы застигнутый врасплох.
— Мелита, дорогая моя, вы все-таки решили приехать! Ну я же говаривал вам, что в этом нет совершенно никакой необходимости. Наш лексир еще не готов.
— Степан Федорович, я жду его уже десятый год, а вы кормите меня только обещаниями. Понимаете, мне уже иногда становится не хорошо.
— Всецело скорблю с вами, сам в таком же положении, но что поделать?
— Вот я и решилась сама прибыть и во всем разораться, иначе думаю, вы нас всех в гроб загоните. Давайте еще раз не спешно все проговорим. Вот, позвольте вам представить, господин Желудев Парфен Дмитриевич, большой знаток в нашем деле, но увы без средств для того, чтобы что-либо воплощать. Я его держу при себя именно в таком виде только, так сказать, для энциклопедических и разъяснительных целей. Он смекалистей меня в этих темах, потому вам лучше со мной не лукавить, а говорить все как есть.
— Простите господа, но Мелита Лукьяновна не посвятила меня полностью в суть этого самого ликсира. Будьте добры, раскройте все карты!
Шаров и Зельц переглянулись, и Степан Федорович начал.
— Вилите ли в двух словах здесь не описать, эта материя очень многогранная. Бесконечное существование, различные сиддхи или как вы их нынче именуете сверхспособности, это только, так сказать второстепенные функции его. Он создавался перво-наперво как вещество, дарующее лицу его употребляющему возможность управлять душами. А это ой как сладко, вы и представить себе не можете! Но это ежели совсем по-простому. Тут ведь понятия этого ликсира и понятие души очень тесно связаны друг с другом. В вульгарном понимании душа — это не некий изначальный божественный сгусток, это то, что падая вниз, все равно всегда находится наверху.
— Очень путанно господин Шаров.
— Так, вот возьмите этот томик, в нем все подробно изложено на сей счет с формулами и прочим. Так теперь об вашем вопросе Мелита Лукьяновна. — Парфен взял книгу и углубился в чтение. — Как вы помните, дорогая моя, лет сто назад мы выращивали сырец на очень сложном субстрате, который готовился, насколько помню лет пятьдесят, а то и больше и ингредиенты доставались нами с большим трудом.
— Шаров, не морочьте мне голову, это мне известно, что дальше?
— Так вот оказалось, что мы неправильно трактовали текст! Кирасиченко бился над текстом не один десяток лет и вот к чему пришел...
— А кстати кто он такой?! Его же не было среди наследников...
— Тише, тише... Он из новых, его пришлось ввести в круг, так как оказалось, что он новое воплощение Ильича Ивановича.
— Губина?
— Его самого.
— От чего же он меня не узнал?
— Он вообще очень странный, видимо смерть так действует и то-то выпадает из памяти. Нам же это не ведомо...
— Ладно, дальше?
— Так вот он понял, что выращивать все надо на человеке. Но не абы на ком, а на том самом особенном!
— Да, елки-палки, Шаров, продолжайте, не тяните, на каком таком особенном человеке?!
— Мы специально ввели в обиходе сдавать анализы в школах, садах и прочих заведениях и вот по кровушке мы их, этих особенных и отследили. Но вот, мало их, нужных-то! Один подох, а со вторым все шло гладко, да вот захворал чем-то и теперь мучаемся, и не знаем вызреет ли на нем лексир?
— Шаров покажите мне этого бедолагу!
— Стоит ли Мелита? Это ужасное зрелище...
— Стоит, Шаров, ведите! Парфен за мной!
Они встали и отправились по многочисленным коридорам и лестничным клеткам в подвал. Достигнув железной двери, Степан Федорович согнулся, достал из кармана связку ключей и просунув один из них в скважину три раза повернул. Потом он нажал на какую-то кнопку, скрытую в стене, и тут же подставил лицо замерцавшему рядом экрану. Дверь заскрипела и подалась назад.
— Я вас предупреждал, голуба моя, не обессудьте!
Комната была озарена неярким зеленоватым светом непонятно откуда исходившим. По средине находилась стеклянная камера, в которой на полу кто-то ворочался. Зельц подошла ближе, а потом быстро отпрянула.
— Божички ты мой! Ужас какой!
За стеклом она увидела существо, поросшее чем-то неприятным взгляду. Помимо этого, все его тело было усеяно множеством отверстий, зияющих страшной чернотой. Два немигающих светящихся глаза смотрели на вошедших, в которых читалась боль и отчаянье.
— Это как же! Это же все-таки человек! Как вы могли, Шаров?!
— Все для общего блага, так дорогая моя правильно, именно так всегда и выращивали! Я же говорил Кирасиченко — голова, молодец мужик, гений!
— Выйдемте отсюда, немедленно!
Она развернулась и поспешила на выход, остальные двинулись за ней.
— Так и что теперь делать? Как быть?
— Мы подстраховались и сделали клона, но он пропал.
— Шаров все у вас не слава Богу, как пропал? Куда?
— Ищем. Но есть еще вариант.
— Какой? Почему из вас все как клещами приходится вытаскивать! Говорите уже!
— Кирасиченко заметил одну любопытную закономерность! Люди с нужной нам кровью, как бы это сказать? Они обладают такой особенностью... ну как бы это обрисовать вам? Они чистые, без греха, как говориться. Для других сделают то, что для не помыслят. Юродивые, ангелы земные.
— И что много нынче таких?
— Пока не нашли. Но работы ведутся. Они даже на лицо все схожи чем-то, вот такая занятная деталь.
— Так Шаров, я остановлюсь здесь где-нибудь неподалеку, а вы держит меня в курсе дел. Чувствую если ближайший годик не употреблю, то кранты мне. И тебе тоже кранты, Шаров, слышишь?!
— Слышу, как не слышать... Мелита Лукьяновна, поздно уже и вообще, можно я одолжу вам свои апартаменты. Это и не далеко, и они очень уютные...
Они вновь оказались в кабинете Шарова, где за столом неприметно сидел Кирасиченко. Он что-то чертил в синем блокнотике и вскинулся, когда все трое зашли внутрь.
— А господин Кирасиченко-Губин! — крикнула Зельц — и как вы такое только удумали, растить ликсир на живом человеке?! Вы просто нравственный монстр какой-то!
— Вы пожалуйста успокойтесь... Во-первых, придумал это не я, так и изначально все планировалось предками...
— Я госпоже Зельц уже об этом говорил — ворвался Шаров.
— А, во-вторых, теперь будет достаточно однократно его употребить, после чего повторных вливаний не потребуется!
— Поясните!
— В связи с тем, что субстратом является человек, а не как раньше, то содержимое ликсира начинает самовоспроизводиться в том кто его употребил.
— Ну, тогда это другое дело, господа! — Зельц в нерешительности покрутилась и все-таки села в кресло.
— А в отношении морали... ну что вам сказать дорогая моя, Мелита Лукьяновна, это все просто социальная неизбежность, так просто легче выстраивать отношения.
— Постойте, ну а как же внутренний императив Канта?!
— Дурак ваш, Кант, так ему и передайте — Кирасиченко зашелся в гомерическом смехе.
— Знаете господа, мне кажется, что этическое зародилось в человеке недавно и доказательство тому то, что оно такое неявное, не устойчивое и изменчивое.
— Ну, Мелита Лукьяновна, ваше доказательство, скажем откровенно, пшик, пустышка, но и мне, впрочем, тоже кажется, что это все от лукавого. Здоровому человеку что нужно? Ну сами понимаете, не буду вдаваться в банальности. А голос совести, он что? Его и заглушить можно, и перебить и иногда бывало сделаешь что-нибудь откровенно гадливое, а его и нет этого голоса-то. Смотришь в себя вслушиваешься, ан ничего и нет.
— Мне кажется, господа, что вы просто души не имеете, вот что! — вспылили Парфен.
— А ты мил человек почитай, почитай, что я тебе нынче дал!
— А я уже немного и почитал и срамно там у вас все выходит. Только подумайте, Мелита Лукьяновна, душа, как там говориться — это структура, основная тенденция которой заставлять все вращаться вокруг себя! Да это демонизм чистой воды. Да там конечно все формулами подкреплено, у этих господ и любовь обобщена до центростремительной силы. Мол, когда любишь только себя, то неизменно тем самым заставляешь любить себя и других! И чем сильнее эта любовь к себе, тем большее количество адептов будет пред тобой склоняться! И питается эта самая их дьявольская любовь, слышите Мелита Лукьяновна, питается она мыслями! А мысли эти не что иное как продукты жизнедеятельности Бога! Вы можете себе такое вообразить?!
— А что из этого вас, Желудев, не устраивает?
Все замолчали и уставились на Парфена. Потом Зельц встала и хлопнула себя по ляжкам.
— Так все мальчики, хватит спорить! Где ваши апартаменты Шаров?
— Я сейчас вызову такси, вот держите пока ключи.
Павел любил жену какой-то странной любовью. Когда он начинал про себя размышлять об этом, то получалось, что ему просто надобно быть с нею рядом и все, и от одного этого нахождения, этого соединения без прикасаний в нем будятся какие-то теплые внутренние силы, дарующие покой и уверенность. В этот вечер Лизавета гладила его по голове, как маленького, что-то неразборчиво напевала себе под нос и улыбалась. Павлуша блаженно сложил руки на животе и начинал задремывать. Тут взгляд ее упал на отрубленную верхнюю фалангу указательного пальца на правой руке и ей тут же вспомнился его рассказ. На ее прямой вопрос как все произошло, он долго мялся, отнекивался, но потом все-таки рассказал. Говорил и плакал, говорил как в детстве мальчики во дворе напугали его историей о конце Света. Обступив его несмышлёного, они в один голос утверждали, что скоро все должно произойти, что солнце упадет на землю и все погибнет. А он, услышав это полностью поверил во все и только повторял: «И мама?! И мама моя погибнет?!», а те с серьезным видом подтверждали, что так мол так и будет и мамка твоя и его, и его, все погибнут. Он же, взахлеб рыдая продолжал: «А папка как же?!». А они все так же серьезно повторяли, что никого не останется и что папка его в первую очередь умрет. На его вопрос что же делать, жестокие дети ответили, что надо то всего лишь отрубить у него пальчик и тогда все спасутся. Павлушенька тогда согласился и кто-то из толпы на пне отхватил у него часть оттопыренного пальца. Лиза тут же представила, как ее будущий муж, добровольно кладет свою маленькую ручку на темный пенек, как все собираются вокруг, жадно следя за происходящим, как Павлик отворачивается плача и как какой-то ребенок садист грязным топором со всего размаха отрубает, не метясь, ему палец и как тот с хрустом отскакивает и падает в траву. Лиза тогда у него все выспрашивала, все подробности и что потом было и остальное. Тогда как получилось? Когда все произошло, Паша не почувствовал боли совсем, он повернулся ко остальным и спросил получилось ли кончину мира остановить. А в ответ все только над ним смеялись. Кровь хлестала, намочив ему брюки и землю, но вокруг всем было весело. Паша ей сказал, что когда понял, что это шутка такая была, то он внутри себя посидел, ему страшно стало находится меж ними.
— Лизанька, любовь моя, пойду я выброшу мусор!
— Да лежал бы ужо...
— Душно мне отчего-то, прогуляюсь заодно, я скоро. — он проворно поднялся, погладил ее по растрёпанным волосам и пошел одеваться.
Когда негромко хлопнула входная дверь, внутри Лизаветы что-то екнуло, ей показалось, что она не увидит больше Павлика, но отогнала эти хмурые мысли и пошла готовить ужин.
На улице уже было сумеречно. С крыш бурно капала вода и все вокруг шумело пробуждением. Когда Павлуша дошел до мусорки и выбросил пакет, к нему подошли двое и молча скрутили. Через минуты подъехал серый авто, куда его аккуратно засунули, предварительно заткнув рот кляпом.