ВЕСНА (начало)
Весна выдалась прескверная. Снег сходил медленно, вокруг было слякотно и постоянно, словно сопли у больного, текли ручьи. Под хмурым сизым небом, усеянным пятнами облаков порывами дул сильный ветер, задирая кверху платья и полы плащей и пальто. Паша шел, как всегда, неспеша, что-то бормоча себе под нос и утвердительно кивая. Давеча его мучала лихорадка, от которой он страдал несколько недель. Уже не чая оправиться, а думая больше о том, что видимо это последние его денечки на земле, вдруг случилось чудо чудесное, открыв нынешнем утром глазоньки, понял, что его отпустило и отпустило насовсем. На радостях он засобирался и отправился в лавку, где пребывал разнорабочим, чтобы возместить своё долгое отсутствие.
— Лизавета, пойду я. Нынче совсем хорошо мне, вечером хлеба и всякого прочего принесу. Ты как сама?
— Да отлеживался бы еще дома, Пашка. Понесло же тебя! Я хозяину твоему ужо, сегодня сказала, что еще не здоров.
— А он что?
— Ну что он? Как всегда повздыхал, пожелал тебе скорейшего выздоровления...
— Боюсь заменят меня кем другим!
— Да кто за такие гроши к ним пойдет! Один ты у нас такой блаженный...
— Ну, Лизонька, не начинай пожалуйста, ты же знаешь, что я иначе не могу.
— Пашка, Богом молю тебя, денег дадут на работе, не раздавай покуда до дома идешь, самим жрать не на что купить! А то буду как в прошлый раз караулить тебя у выхода и все зараз у тебя сама отыму!
— Лиза, это было крайне унизительно, надо мной потом все так долго потешались и называли каблуком... Я каблук?
— Юродивый ты, Пашка и зачем я тебя такого полюбила? Пойдешь все-таки али как?
— Пойду, Лизонька, мне совсем уже замечательно, что дома-то бока отлеживать.
— Ну смотри, коли дурно станет звони, прибегу. Я нынче выходной взяла, думала с тобой дураком возиться буду, а ты вишь как, выздоровел, слава тебе господи!
Приобняв жену и аккуратно чмокнув ее в щеку, Павел вышел до конца, не притворив за собой дверей. Жена во след что-то проворчала не внятное, но он уже этого не слышал.
На улице оглушительно пели птицы, выводя затейливые рулады и тем самым услаждая слух всякого прохожего. Несколько раз Павел, задумавшись, почти по щиколотку вляпывался в студеные лужи, отчего сильно промок. Но не замечая этого, а вернее не желая замечать этого продолжал свое шествие улыбаясь и восторженно оглядываясь вокруг. Перейдя Мучной мост и пройдя еще немного, он отчего-то углубился во двор, а там оскользнулся и чуть было не упал, но расправив руки, удержался, глупо ими размахивая. В тени дома высился холмик грязного ноздреватого снега. На вершине него что-то значилось. Паша сначала приблизился, а потом оторопело отступил влево и опять чуть не сверзься вниз. То было окаймлённое грязью лицо. Оно открытым взглядом смотрело вверх и было как бы спокойно. Паша взобрался и начал откапывать.
— Погоди, мой хороший, сейчас освобожу тебя, потерпи немного.
Но голова была недвижна и холодна. Павел потрогал лоб, прислонившись ухом к почерневшим губам послушал дыхание. Все это безмолвствовало и не шевелилось.
— Так ты покойничек уже, мил друг, а я-то надрываюсь, в ажитации пребывая, все руки в кровь изранил, но это ничего, заживет... А ты вот, как же так с тобой такое?!
Спустившись, он выпрямился, снял шапку и прочитал молитвочку, которую сам и придумал, будучи нездоровым и до сих пор находясь в полном убеждении, что это именно она ему помогла. Закончив и напоследок нелепо шмыгнув носом, он надел шапку и хотел было идти дальше, но не смог. Он с ужасом, от которого мурашки по спине забегали, понял, что лицо этого мертвячка полностью соответствует его лицу. В голове промелькнуло: «Как же это я раньше на заметил! Ведь полная же копия!» Приглядевшись, пристальней еще больше поразился сходством и вот уже на этот раз, несколько раз оглянувшись побежал прочь, без разбору, попадая в лужи и запинаясь о поребрики.
На работу, как всегда, опоздал, хозяин Степан Михайлович, пожурил его, но после похлопал по спине и сказал, что рад его видеть. Весь день таская мешки, коробки, ящики и расставляя их с завидной аккуратностью его не покидало увиденное. Двойник то внезапно возникал за дверью, то лежал на складе и приходилось его переступать, чтобы попасть внутрь. Он понимал, что это все ему мерещится и что недавняя болезнь этому только способствует. Да доппельганер безмолвствовал и ничего плохого не делал, но все равно ему было жутко страшно. Домой возвращался опасливо, большим крюком обходя место своей страшной находки. Но около парадной остановился и не выдержав, побежал назад, назад к двойнику. Следуя в полном соответствии с сегодняшним маршрутом, еле нашел тот двор и запыхавшись зашел в него, но ничего не обнаружил. Сугроб был разворочен и следов кадавра никаких не было. Постояв в прострации, и поозиравшись вкруг, вновь последовал домой, уже успокоенным и умиротворенным, повторяя про себя что все ему это только привиделось.
Открыв дверь, Павлуша наткнулся на уходящую соседку Галину Федоровну, которая, раскорячившись, завязывала стоптанные кособокие ботинки. Со стороны было похоже, что они оба на левую ногу. Галина Федоровна жила ровно под ними и посему чета Донниковых старалась ничем ее не удручать. Принимали ее, когда той вздумается, бегали по вечерам в магазин, а иногда даже Лизонька мыла ей полы.
— Ты, Лизка — одно слово дура и муженёк твой, тот еще олух царя небесного, вам что надобно делать-то?! В первую очередь детей завести, а потом какое-нибудь синекурное место для Пашки выхлопотать! И все и будет у вас счастье! Так я что к тебе приходила-то? Где яйца?
Елизавета молча протянула ей не полную картонную упаковку, обляпанную мукой и еще чем-то жирным.
— Держите, Галина Федоровна.
— А, давай, давай. Я завтра еще приду вечерком, поворкуем с тобой по девичьи, раз твой оклемался совсем.
Зад надоедливой соседки никак не давал Павлику пройти и потому он робко стоял, прижавшись спиной к двери и молчал, в пол уха слушая разговор. Наконец Галина выпрямилась и расправив свою дородную грудь повернулась к нему.
— Чо стоишь, посторонись, а то зашибу как в прошлый раз! Помнишь в прошлом разе каково это было?!
— Помню, Галина Федоровна, как не помнить. Уж больно шибко вы тогда ко мне приложились...
— А потому что не надо спорить! Не люблю, когда со мной спорят. Ну, это давай, пока.
Она глухо хлопнула его по спине и Павлик найдя слева проход быстро юркнул в комнату.
Когда дверь захлопнулась и супруги спустя какое-то время отошли от посещения, то оба прошли на кухню и уселись напротив друг друга.
— Лизонька, не поверишь, что со мной нынче приключилось! Ты поесть-то сготовила?
— Да, но только эта мымра полкастрюли супа выхлебывала. Но тебе осталось еще, сейчас погоди.
Она тороплива встала, налила черпаком в миску фиолетовую жижу, потом еще выудила несколько кусочков чего-то темного и положила посредине. Мясные шарики тут же утонули, скрывшись за крупно нарезанными капустными листьями и картошкой.
— Ты это, сметаной сдобри все, вкуснее будет. Я ей не дала, сказала то закончилась.
— Не надо врать-то было, Лиза! Мы же говорили об этом!
— Так что у тебя приключилось?
— Представляешь, видел своего двойника! Я сначала-то не разглядел, а потом как разглядел, то испугался даже...
— Ой! Павлик, это не к добру! Говорят, коли увидишь такого, то это, ужас и говорить страшно — к смерти!
— Да брось ты предрассудки эти, к тому же он сам уже не живой был.
— Как так?!
— А так, в сугробе он закопанный был, одно лицо только на свет божий и смотрело!
— А, ну тогда это что-то другое, точно не к смерти!
— Опять ты! Я сходством поразился, словно со стороны на себя замершего смотрел! Это я скажу тебе зрелище не из приятных.
— Да ты вроде ничего у меня славный на личико.
— Да не об этом я, Лиза! Ну вот обиделась.
— Ну что ты все меня не смышленой называешь!? Уж какая есть!
Тут они надолго замолчали, и Паша стал с большой охоткой есть суп.
— Знатный у тебя борщ вышел! Сама-то ела?
— Так немного...
— Знаешь, мне вот что сегодня в голову взбрело. Все говорят, что мол здесь на Земле чуть ли не ад и все мы значит шибко грешные раз сюда попали и смысл пребывания в том только и состоит, чтобы очищаться, возвышаться, совершенствоваться, чтобы потом, в посмертии в другие более светлые и благостные миры попасть. Ты вот какого мнения на сей счет?
— Звучит разумно, думаю так оно и есть...
— Вот, ранее и я так полагал, а вот давеча, когда мешки грузил, вот что подумалось. А не наоборот ли все?! То бишь может мы на самом деле находимся уже на крайнем месте нашей лестницы восхождения. Я как разумею? Сначала мы были такие все лучезарные, ангелоподобные, а теперь вот спустились ниже и чем дальше вниз будем двигаться, тем будем становиться выше!
— Куда ниже-то?!
— Ну как? Потом в животных перейдем, в след за ними в растения воплотимся, а после уже и в камни!
— Ну даже если и так, что дальше-то?
— А ничего!
— Как ничего?!
— А так, камни истончаться в пыль космическую и будем мы витать в пространстве и ничего не мыслить! Кто-то, конечно, опять к какой планете пристанет, став ее частью, кто еще куда.
— Да ну тебя, с такими разговорами! Видать еще от болезни не отошел совсем, все тебе какие-то высшие материи мерещатся. Хлеба бери, а то не наешься!
— А я ведь вернулся.
— Куда?
— Ну к этому, к покойничку.
— И что?
— Так вот не было там уже никого. Странно это, не находишь?
Лизавета встала, сняла фартук и махнув на Пашу рукой ушла в большую комнату.
Следующие пятнадцать дней были похожи один на другой. А однажды, когда Павлик шел на работу, его застал восход и он, глядя на него заплакал. Свет застлал ему глаза и полностью ослепил. Все его существо было тогда парализовано Светом. Он стоял и безудержно рыдал, как разбуженный младенец, как брошенная на кануне свадьбы невеста.
Некто Мелита Лукьяновна Зельц, пребыв на Витебский вокзал, вальяжно вышла из вагона и потянулась всем телом, подавшись вверх. Кости звонко прохрустели первые такты мелодии похожей на «Мой милый Августин», но в конце сильно сфальшивили. Следом за ней выполз низкий мужчина неопределённого возраста, неся в руках по увесистому чемодану.
— Мелита Лукьяновна, прошу вас пройдемте куда-нибудь откушаем, мочи нет больше терпеть!
— Парфен, ты очень нетерпелив во всем, надобно тебе тренироваться и пускай нынче ты есть совсем не будешь... Пошли!
Потоптавшись немного на выходе с вокзала, они вскоре сели в такси и умчались. Ехали долго по причине вездесущих пробок. Минуя Литейный мост двигаться стало попроще. Свернув на Боткинскую, они остановились у какого-то крылечка, где их встретил долговязый сухощавый господин в черном манто с накинутым на голову глубоким капюшоном, который полностью скрывал его лицо.
— Госпожа Зельц?
— Вы верно Кирасиченко?
— Верно, добро пожаловать. Пройдемте со мной, Шаров ждет вас.