ДВЕ КНИГИ

Вначале существовал лишь вечный,

безграничный, тёмный Хаос. В нем

заключался источник жизни мира.

 

Николай Кун

Легенды и мифы Древней Греции

 

…все население городка Менга, … ,

казалось взволнованным так,

словно гугеноты собирались

превратить его во вторую Ла-Рошель.

 

Александр Дюма

Три мушкетёра

 

Кентавры, боги, пифии, лапифы…

Лет восемь было мне, ну десять пусть.

Легенды древней Греции и мифы

Я знал и назубок и наизусть.

 

Я помню, как сейчас, изгибы линий,

Языческий, но для меня святой,

На книжке нарисованный на синей

Орфея образ краской золотой.

 

«Вначале был лишь Хаос безграничный,

Исток всего, всех мыслимых частиц…», —

Запев я бормотал давно привычный

С пяти обрывков первых двух страниц.

 

Дыхание рвалось на этих строчках,

И видел я, один среди слепцов,

Что можно лишь на порванных листочках

Читать рожденье мира и богов.

 

И я читал — от верхней и до нижней

Обложки, от доски и до доски,

До точки неизменной, неподвижной,

Последней, заключительной строки.

 

Фигуры Илиады, Одиссеи,

Геракла булава, Дианы грудь…

А чуть позднее, в Пушкинском музее

Увидел я их мраморную суть.

 

Я столбенел колонною свинцовой,

Не верил мозг, не верила моя

Бессмертная душа, что за грошовый

Билет все видят тайны бытия.

 

Смотрел я в гневе с белого балкона,

Как кто-то наблюдает дымных змей,

Связавших на века Лаокоона

И двух его невинных сыновей.

 

Но по тому, как большинство, бесстрастны,

Не замедляют взглядов и шагов,

Я понял быстро — люди непричастны,

Глухи и слепы к магии богов.

 

Идут, смеясь, по каменному цирку,

Не ведая, зачем, какой закон

Позволил, чтоб привязывали Дирку

К рогам воловьим Зет и Амфион.

 

Несчастные и варварские души,

Не знаете ни альфы, ни аза!

Не слышите, имеющие уши?

Не видите, раскрывшие глаза?

 

Был я один с Афиной и Протеем,

Один я слышал грохоты кимвал,

И книжку с позолоченным Орфеем,

Домой придя, поспешно открывал.

 

А вперемешку с Кадмием и Паном,

Читал я в сотый раз, сходил с ума

От трёх друзей с гасконцем д’Артаньяном

В тяжёлом многотомнике Дюма.

 

Получены в подарок, иль с базара

Принесены, друг друга оттеня,

Не знаю, почему, два экземпляра

«Трёх мушкетёров» были у меня.

 

Один — макулатурный, с фронтисписом,

Чуть кособокий, крепко сшитый том.

Портос, Атос там были с Арамисом

И шпагами на фоне голубом.

 

Другой — потолще, маленькой ладошкой

Я мерил переплёт его витой,

С картонною оранжевой обложкой

И вырванною первою главой.

 

Какою эта книга мне казалась,

Констанцией средь прочих дульциней!

Раскрытая, раскрытой оставалась,

И буквы были чётче и крупней.

 

А главное — две чýдные картинки,

Бумагой папиросною шурша,

В ней трепетали в самой серединке,

Как вдох и выдох, сердце и душа.

 

Я помню, что одна изображала

Заросший двор французского кремля,

А в нем дуэль гвардейцев кардинала

И верных мушкетёров короля.

 

Упавший с невысокого откоса,

Лежал там в окровавленном гнилье,

Убитый в горло шпагою Атоса,

Де Каюзак, любимец Ришелье.

 

А на другой картинке, у бокала,

В огне предсмертном плача и горя,

От боли содрогаясь, умирала

Констанция в стенах монастыря.

 

И истиною было несомненной,

Не говорил хоть этого я вслух,

Что разум жизни, тайна всей Вселенной

Заключены в картинках этих двух.

 

Давал я клятву, что любой ценою,

Что уже точно, тысяча чертей,

Сейчас узнаю, вырву и раскрою,

Секрет бесценный этих двух смертей.

 

Не раскрывал… Вошло уже в привычку —

Фиаско? Ладно! Это не указ!

И знал я, что смогу, найду отмычку

Теперь бесспорно, в следующий раз.

 

Де Бражелон, Мордаунт, Навсикая,

Терсит, Селена, герцог де Бонне, —

Так смешивались книги, проникая

Одна в другую, в яви и во сне.

 

По воздуху крылатые драконы

Несли приказ, что отдал кардинал,

Палач из Лилля голову Горгоны

И голову миледи отрубал,

 

Передавали Анна и Медея

Подвески с бриллиантами затем,

Чтоб в них на свадьбу Тетис и Пелея

Пришёл бы приглашённый Бэкингем,

 

С мешочком полновесных луидоров

Летел, привязан к огненной стреле,

Патент на лейтенанта мушкетёров

На борт Арго в порту Па-де-Кале.

 

Бессмертные герои-побратимы

На многие года, на сотни миль,

Непобедимы, неуничтожимы, —

Атос, Ясон, Адмет и де Тревиль.

 

Неуязвимы шпагой никакою…

Но почему, какой же был резон,

Что я с такой тяжёлою душою

Вновь открывал «Виконт де Бражелон»?

 

Взрывалось бомба этого вопроса

Пороховым разрывом из теснин,

Но все равно читал я: «Смерть Портоса»,

Часть номер три, глава тридцать один.

 

И, уходя по сумрачной дороге,

Один, другой, за дальний горизонт,

Встречали смерть герои-полубоги:

Геракл, Аякс, Ахилл, Беллерофонт.

 

Уже летел снаряд из-за бойницы,

А я листал, хоть жалкий был предлог,

Всё медленней тяжёлые страницы,

Чтоб д’Артаньян пожить подольше мог.

 

О боги мои в панцире крылатом!

Оплакивал я, малое дитя,

Над книгой ваши сумерки с закатом,

Где двадцать лет, где тридцать лет спустя.

 

Покинув ваши склепы и гробницы,

С обломками Арго оставив мель,

Читал опять я первые страницы

Про Хаос, про Рошфора и дуэль.

 

Я закляну, я отведу невзгоду!

На этот раз изменится мой миф!

Другим путём прорвусь я на свободу,

Как новый заключённый замка Иф.

 

Пропустит Одиссея злая Скилла,

Над Пейрифоем смилуется мгла,

По моему велению Ахилла

Минует равнодушная стрела.

 

Я прорицаю, Пифией провижу,

И знаю что, купив билет в музей,

Над мраморным Патроклом не увижу

Резню его врагов, его друзей,

 

Казнь Стюарта, конечно, будет мнимой,

Эдипа жизнь не будет так горька,

И выбьет д’Артаньян из рук любимой

Бокал вина до первого глотка.

 

Отпущенные все призвав мне силы,

Читал взахлёб, сидел я взаперти…

…И оставалось все так, как и было,

Опять я никого не мог спасти…

 

И я забыл двойной священный свиток,

И щит, и меч, и шпагу, и мушкет.

Прошло с тех пор, с горячечных попыток

Все изменить почти что тридцать лет…

 

И лишь вчера, внезапным третьим зреньем

Открывшимся, как светлое окно,

Уже ненужным, поздним озареньем

Я понял все — и страшно, и смешно…

 

Беспомощный, бессильный и бессонный,

Я тщетно бился об страницы лбом, —

Так и Господь, должно быть, в миллионный

Читает раз всей жизни нашей том.

 

Он знает — все, как прежде бесполезно.

Кто был каков, останется таков,

И поступью пройдут полки железно,

И будет плач со скрежетом зубов.

 

Он знает — нет преграды этой силе.

И коль тогда, как был бы он ни свят,

Пророка осудили и казнили,

Теперь опять осудят и казнят.

 

С уверенностью той же, тот же голос

Все то же скажет, не наоборот,

И ранее не падал если волос,

Он и сейчас с главы не упадёт.

 

…И все стерев, и, давши выход гневу,

В который раз, средь райских лопухов,

Господь, вздыхая, вновь подводит Еву

С Адамом к древу, полному плодов.