Пустяк

Восьмого августа 1895 года в Ясной Поляне ближайшим друзьям читали главы из нового романа Льва Николаевича «Воскресение». Вернее сказать, читал его ближайший помощник — Владимир Чертков, а сам граф, сидя поодаль, через полуприкрытые веки наблюдал за гостями.
Закончив, Чертков бережно отложил последнюю страницу рукописи.
— На этом пока всё, — устало выдохнул он, словно человек, донесший, наконец, драгоценный груз.
Слушатели, не веря, что чтение, при котором им посчастливилось присутствовать, закончилось, ещё некоторое время благоговейно молчали. Затем восторженно заговорили все разом.
— Дорогие мои, — прижал ладони к груди Лев Николаевич, — премного благодарен за столь высокую оценку. Однако это только наброски, над которыми придётся ещё изрядно поработать...
После обеда собравшиеся стали разъезжаться. Остались лишь Чехов, приглашённый Толстым погостить несколько дней, и верный Чертков, ни на шаг не отходивший от Льва Николаевича.
Прислуга подала чай.
— Давно хотел, чтобы вы познакомились поближе, а может быть, и подружились, — сказал Толстой. — Владимир большой поклонник ваших рассказов.
— Почту за честь, — тотчас откликнулся Чертков.
— Весьма рад, — чуть поклонился Чехов.
— Вот и славно, — рассмеялся Лев Николаевич. — И, верите ли, недавно, читая «День», Володя наткнулся на критическую заметку о «Ваньке» некоего господина Говорова. Видели бы, как он вспылил! Рвал и метал. Я, признаться, испугался, что дело закончится дуэлью.
— Позвольте, — пошёл пятнами Чертков, — но назвать тончайший рассказ «совсем пустяком» — это... это кощунство, помноженное на невежество. Подумать только: «Ванька» — пустяк!
— Благодарю покорно, — Чехов рассеяно улыбнулся. — Кстати, о «пустяке». Дозвольте поведать забавное семейное предание, связанное с этим словом.
— Интересно-интересно, — подался вперёд Толстой.
— Скажите, — Антон Павлович повернулся к Владимиру, — вы будете из Чертковых Острогожского уезда?
— Да. У отца и сейчас имение в Ольховатке.
— В таком случае, смею уверить, мой дед был крепостным у вашего деда, Александра Дмитриевича.
— Le monde est petit (Как тесен мир), — воскликнул Толстой.
— Весьма прискорбно... — начал было Чертков.
— Пустое, — перебил Антон Павлович. — Так вот, ещё до моего рождения, дед накопил деньги и выкупил себя, жену и трёх сыновей. А на десятилетнюю дочь Александру средств уже не хватило.
Чертков, побледнев, прикусил губу.
— Тогда, — продолжал Чехов, — Александр Дмитриевич отпустил её без выкупа, сказав: «Так уж и быть, бери дочь в придачу». И добавил: «Пустяк».
Антон Павлович улыбнулся, давая понять, что история закончена.
Толстой немедленно сложил в уме: мужик стоил сорок-пятьдесят рублей серебром, баба — тридцать, а подросшие сыновья шли по двадцать пять. Девочка лет десяти — рублей пять. Пятью рублями можно было и поступиться.
— Объяснить ему? — подумал граф, глядя на Черткова.
И решил промолчать.