Весна случилась жаркой. Даже ночью земля, распаренная по-летнему горячим солнцем, с каким-то стремительным отчаянием, как в последний раз, выталкивала из себя зеленые пики трав и отощавших за зиму насекомых.
Одно из них — большой серый жук, с поблекшими от долгой зимы крыльями, полз по руке лейтенанта Итидзо. С трудом переставляя тонкие скрюченные лапки, жук добрался до ногтя указательного пальца и, вздрогнув крыльями, замер. Лейтенант приподнялся, поднес руку к лицу и тихонько подул на насекомое. Жук встрепенулся, расправил крылья и, неуклюже покачиваясь, полетел в сторону пламенеющего на гарнизоне заката.
«Ничего, к утру оклемается. Может и до моих долетит...» — подумал Итидзо, провожая тоскливым взглядом мелькающую между цветов черную точку.
Жук быстро исчез в надвигающемся на равнину тумане, а лейтенант скинул сапоги и, заложив руки за голову, снова опустился в мягкий матрас травы.
Туман подобрался быстро, ощупал прохладой руки, волосы, лицо и, словно признав в Итидзо «своего», накрыл его невесомым белесым покрывалом. Лейтенант закрыл глаза и с наслаждением вдохнул пропитанный ароматом клевера воздух.
Говорят, что у прошлого есть запах, у настоящего — вкус, а у будущего — предвкушение. У Итидзо было только это клеверное поле...
Бескрайним морем оно разлилось вокруг офицерского общежития, наспех устроенного в здании бывшей школы возле авиабазы Каноя.
Электричества не было, жгли лучины. С наступлением темноты здание становилось похожим на огромную деревянную коробку с наспех заколоченными окнами, внутри которой мелькали тени и крохотные, похожие на светлячков, огоньки свечек. Кто-то из летчиков играл в карты, другие читали, шутили, сочиняли письма родным. Отряд «Кёгекэтай». Корпус специальных атак. Планируемый вылет 8 апреля 1945 года.
— Ты слышишь, Итидзо? Мало того, что нам выпала великая честь отдать завтра свои жизни за Родину и Императора, так ещё и в день рождения Будды! Мы счастливчики! А ты будто и не рад этому: не спишь, валяешься здесь по ночам. Чем ты занимаешься, думаешь как покрасивее написать письмо отцу?
— Живу, — улыбаясь, ответил Итидзо и открыл глаза, нехотя смахнув с них нежную дымку тумана.
Перед ним, загораживая алые полосы заката, стоял Акира. Шустрый, вертлявый, как обезьянка, и говорливый, как сойка в раннее весеннее утро. Вблизи он казался еще моложе, совсем мальчишка, больше шестнадцати и не дашь.
Ни капельки не смутившись от пристального, задумчивого взгляда лейтенанта, Акира скорчил смешную рожицу и сел на землю рядом Итидзо:
— Кэйташи опять грустит и всех расстраивает. Он снова играл на органе эту глупую песенку про мать, которая несёт в школу своему ребенку зонтик. Цамура продул в карты Мако и они подрались, а ты всё лежишь в поле и нюхаешь цветочки. Скажу по секрету, Итидзо, ребята говорят, что когда под утро ты возвращаешься в общежитие, то клевером от тебя несет как от девчонки!
— Хорошо, ведь это ваш единственный шанс узнать, как они пахнут! — рассмеялся лейтенант и легонько толкнул Акиру кулаком в спину.
— Зато я могу понюхать тебя! — расхохотался Акира, затем вскочил на ноги и громко прокричал: — Я — щит Японии, и желал бы родиться семь раз, чтобы каждый раз разить врага! А ты — девчонка!
Он широко развел руки в стороны и, изобразив звук заводящихся двигателей самолета, «полетел» в центр поляны.
Улыбнувшись вслед товарищу, Итидзо принялся рассматривать забор школы с крепкими деревянными воротами по центру. С земли, сквозь шары клевера и густую пелену тумана, они казались сказочными вратами, ведущими в другую жизнь...
Итидзо представил, как запрыгивает в последний отъезжающий с аэродрома грузовик и долго трясется по колдобинам пыльной дороги, вдоль которой тянутся бесконечные серые вереницы солдат. Но вот поворот, а за ним родительский дом и речка... Каждую весну она становится розовой от опавших лепестков вишни. Их так много, что при умывании постоянно приходится смахивать с лица эти маленькие чешуйки деревьев. Ополоснув прохладной водой руки и лоб, лейтенант добирается до дома, вешает китель на куст айвы и садится на порог в ожидании отца. У дома напротив, рядом со срубленным деревом, на краешке круглого, как луна, пня сидит юная Мицуко и чистит рисовые зерна. Издалека ее прическа похожа на свернувшуюся клубком черную кошку, из головы которой торчат два стальных кинжала. Заколки блестят и переливаются на солнце, а Мицуко плачет: ей жаль дерево и Итидзо.
«Как только закончится война, я вернусь и посажу тебе целый миллион сосен!» — кричит ей лейтенант, но чей-то аккуратный толчок в бок выдергивает его из тумана.
Перед Итидзо стоит капрал Кэйташи. Семнадцать лет. Сутулый и худой, так и не успевший окрепнуть за год службы в армии и, бог знает чьей отчаявшейся рукой, заброшенный в отряд к смертникам.
— Вот. Сломалась. Дед старался, для меня делал. Талисман, — говорит тихим голосом капрал, протягивая Итидзо будто слепленное из ржаного теста чучело летучей рыбы со сломанным плавником.
— Ничего страшного, даже птицы летают с одним крылом, — одобряюще хлопает товарища по плечу лейтенант, стараясь не смотреть в пустые глазницы рыбины.
— Не летают, — капрал опускает руки и с надеждой всматривается в лицо Итидзо.
— Ба-а-а-бах!
Из сладкой от аромата клевера темноты с криком выбегает Акира и изо всех сил врезается в грудь Кэйташи:
— Ты подбит! Придурок! Мертв, как чертов эсминец «Буш»!— хохочет он, довольный своей шуткой.
Кэйташи падает на колени и начинает быстро собирать ошметки от рассыпавшегося при ударе талисмана. Чуть слышно подвывая гуляющему по полю ветру, скрюченными пальцами он выцарапывает вместе с травой и землей куски плавника и застывший в немом крике рыбий рот. Потом вдруг замирает и, воткнувшись лбом в землю, шепчет: «Не могу».
«Не могу, не могу... Я не могу!» — повторяет он, крепко вцепившись обеими руками в кусты клевера, будто в штурвал теряющего высоту самолета.
— Лети! — Итидзо вскакивает и сильным ударом отбрасывает Акиру обратно во мрак: застывшего в растерянности от увиденного, с повисшими вдоль тела «крыльями».
Затем медленно подходит к Кэйташи и, аккуратно приподняв, ставит на ноги.
— Я помогу. Вот так, смотри, — он отряхивает с колен капрала землю, разводит его руки в стороны и начинает раскручивать на груди воображаемые лопасти винта.
Набрав нужную для полета Кэйташи мощность, лейтенант мягко подталкивает его в сторону кружащего во тьме силуэта Акиры.
«В чем наш долг сегодня? Сражаться. В чем наш долг завтра? Победить. В чем наш долг ежедневно? Умирать», — кричит Итидзо и, взглянув последний раз на луну, желтую, как спиленная под корень сосна Мицуко, мчится в глубь клеверного поля...
***
Я пришел собирать
на лугу весенние травы,
а теперь не могу
отыскать дороги обратной —
занесло её лепестками... (с)
