Аннотация:

Молодая учительница из нашего времени Ася Воронова попадает в оккупированный немцами польский город Познань, за месяц до нападения Германии на СССР. Здесь Ася знакомится с нервным немецким лейтенантом, который жутко ненавидит русских.

А ведь Отто Грау не псих, просто он тоже знает, чем закончится будущее вторжение. Вот только откуда? Неужели тоже смог переместиться во времени?

История о ненависти и любви, о войне и мире, о дружбе и вечных душевных опорах, которые помогают выдержать  самые суровые испытания, остаться человеком и поддержать других. История об истории и разных методах её толкования. О книгах и фильмах, музыке и алых парусах.

Жанр: фантастика, перемещение во времени, мелодрама

История написана в 2018 г.

 

Глава 1. Ася. Россия. Наши дни

 

У синего моря, где бушуют бураны,
Жила там девчонка с именем странным,
Но часто бывало: она на просторе
В мечтах уплывала за синее море...

 

Меня зовут Ася Воронова, мне двадцать семь лет,  работаю  учителем начальных классов в средней школе. К тому времени, как в моей жизни случилась эта невероятная история, я готовилась выпустить свой «первый» четвертый класс.

С малышней у нас полное взаимопонимание, я никогда не дам ребенка в обиду, всегда стою на стороне детских интересов, из-за чего порой случаются стычки с некоторыми «крокодительницами». Однажды под Новый год случилась напряженная беседа с одной заполошной мамочкой, которая привела девятилетнюю дочку на Новогодний утренник и, оглядев большой зал с детьми, вдруг сообщила дочурке во всеуслышание:

— Ай-ай-ай, Полиночка! Наше платье самое дрянное, говорила же тебе - надо было взять розовое, а теперь ты будешь хуже всех смотреться. Смотри, какие куколки кругом! А ты?

Сказала, как плюнула, и тут же сбежала, видимо, отвечать на важный телефонный звонок. А я еще полчаса успокаивала горько рыдающую Полину, призывая на помощь все свои педагогически навыки и умения. Из-за нашей глупости и бестактности дети не должны плакать. Детей нужно защищать… порой даже от их родных.

Был еще один случай, когда мне пришлось лично разбираться с неадекватным папой, который учил своего щупленького сынишку - «очкарика» всем обидчикам давать сдачи, бить сразу в лицо или в  голеностоп. Папе легко было говорить, папа - профессиональный хоккеист.

А вот Андрюшка его по натуре - маленький дипломат, все разногласия с одноклассниками прежде удачно решал путем переговоров, а когда однажды попытался на практике применить отцовские  советы, был жестоко побит.

Одним словом, за всю недолгую практику в школе мне пришлось разбирать множество печальных случаев непонимания между родителями и детьми. Но самая сложная педагогическая ситуация у меня возникла, когда я познакомилась с маленьким Францем, его папой и Отто Грау - последний был при мальчике кем-то вроде гувернера.

Тогда мне казалось, что собственная жизнь висит на волоске, а ведь я еще хотела кому-то помочь. Я всегда верила в чудеса, это необходимо, когда работаешь с детьми, ведь они так любят сказки, что и сам порой становишься сказочным персонажем на школьном празднике или в летнем лагере.  Эге! Я-то знаю, не раз примеряла костюм русалки, феи и бабы-яги.

Однажды даже была в образе юной, романтичной Ассоль, - дети с удовольствием фотографировались со мной на фоне корабля с алыми парусами, который был нарисован на  четырех листах картона, склеенных между собой прозрачным скотчем.

«Алые паруса» Александра Грина - моя любимая книга в подростковом возрасте. О том, что надо всей душой верить в  мечту, о том, что надо быть внимательнее и добрее к людям, о любви и  той единственной встрече, когда сразу понимаешь -  ждал именно этого мгновения едва ли не всю жизнь.

Может, неслучайно родители дали мне имя, схожее с тем, что носит героиня феерии Грина. Причем, всех знакомых, кто упорно пытался  меня назвать Анастасией мама всегда настойчиво поправляла: "Дочку у нас зовут - Ася, Асенька... Настя - это совсем другое имя, прошу не путать!"

Но та жуткая история, в которую я попала по прихоти неудачного «вызывателя духов» изменила мою судьбу в одночасье.

Все началось в мае накануне праздника дня Победы. В музыкальном зале школы я репетировала сценарий праздничного мероприятия. Ребята радовали, звонко и четко проговаривали стихи, дружно пели «Катюшу». Саша Волков попросил разрешения прочесть стихи, которые написал его дедушка - известный во всем городе ветеран Великой Отечественной войны.

Как не разрешить?

— Дерзай, Александр! Только погромче, с выражением и не спеша. Ну, вперед…

Сашуля вышел вперед и начал  читать по бумажке:

Просит внук рассказать о войне
Своего престарелого деда:
— Разобраться хотелось бы мне,
Тяжело ли далась вам Победа?»
Дед имеет немало наград –
Грудь опала под бронзовым грузом.

—… Может, лучше б вам сдать Ленинград,
Как Москву, помнишь, сдали французам?
И зачем вы пошли на Берлин?
Даже прах ваш терзают вандалы.
Слышал? - В Польше один за другим
Сносят русские мемориалы?

Дед, задумавшись, долго молчал -
Стала память вдруг сердце тревожить,
А потом пареньку отвечал:
— Нашу славу нельзя уничтожить.
За Победу в Великой войне
Свои жизни отдали солдаты,
Завещая родимой стране
Помнить эти суровые даты:
Севастополь, Мамаев курган,
Ржев и Харьков, и битва под Курском,
Для врага Сталинградский капкан -
В каждом сердце отмечены русском...

Славные-славные стихи, что и говорить.

— Дедушка молодец! Передавай ему привет от  нашей школы и пожеланье крепкого здоровья.

Хвалю Сашу, а переданный мне листок со стихами решаю спрятать в папочку со сценарием. И внезапно чувствую странное головокружение, а потом  тошноту. Что за напасть? Надо бы позаботиться о классе.

— Светлана Павловна, вы с детьми позанимаетесь, что-то мне нехорошо.

— Конечно, Ася Владимировна! Конечно, не беспокойтесь.

Передаю своих птенцов музыкальному работнику и прячусь за толстой шторой. Надо бы шире открыть окно, такое чувство, что воздуха не хватает.  Голова  мучительно болит, виски ломит, перед глазами расплываются ветки сирени за окном, а воробьиный щебет звучит, как грохот железа.

Я пытаюсь хоть на чем-то сосредоточиться, внимательно смотрю на золотые буквы, оттиснутые на черном пластике моей папки с бумагами - "Erich Krause" и тут же теряю сознание.

 

Глава 2. Несчастный астролог Барановский

 

Когда пришла в себя и, наконец, открыла глаза, первое, что увидела - худое, вытянутое лицо незнакомого человека, низко склонившегося надо мной. «Неужели, врач...»

Пожилой мужчина испытующе смотрел на меня водянистыми бесцветными глазками с белесыми ресницами, недовольно кривил губы. Осталось прояснить ситуацию.

— Я в больнице, да?

Мужчина нервно покачал головой и отшатнулся, словно в испуге. Я глубоко вздохнула и, опираясь на руки, попыталась сесть. Оказалось, что лежала на красивой софе с выгнутой бархатистой спинкой. Тотчас в поле зрения попали резные деревянные подлокотники красного дерева и яркие розы на ткани песочного цвета.

 Куда же меня принесли? Огляделась и поняла, что нахожусь в высокой темной комнате с большими  стрельчатыми окнами, плотно закрытыми шторами, нет, правильней сказать портьерами, настолько величественно смотрелись их длинные золотистые кисти с витыми шнурами.

Где же в нашей школе такое помещение находится? Просто музей! Я невольно погладила мягкую спинку софы и перевела взгляд на незнакомца.

— Скажите,  где мы сейчас?

К моему немалому удивлению, мужчина ухватил себя за реденькие седоватые волосенки и принялся шагать по комнате в крайнем расстройстве.

— Старая ратуша, где же ещё…  Мати Божья! Я знал, что не следует браться за это черное дело, меня предупреждали - Збарский бы все устроил, как следует, но тогда с ним бы пришлось делиться. О моя проклятая жадность! Ясна холера, теперь ничего доброго не жди.

Ничего не поняла из его  причитаний. Полный абсурд! Бегает человек по комнате и ругается, а я тут причём?

— Простите, можно я вернусь в школу? Меня дети ждут.

И, правда, от внезапной головной боли и следа не осталось. Отлично, можно закончить репетицию ко Дню Победы и отпустить детишек по домам.

— Я пойду. Мне гораздо лучше.

В ответ  незнакомый пожилой дядька грубо заворчал:

— Пойдет… куда ж она теперь пойдет!  Матка Боска! Как тебя зовут? Ты кто такая?

Я оторопела от подобного вопроса, но взяла себя в руки и сдержанно пояснила:

— Давайте познакомимся. Ася Воронова. Педагог. Меня привезли из седьмой школы, у меня был обморок. А что здесь за ратуша или я неправильно вас поняла?

Мужчина уселся на стул напротив и закрыл лицо руками с длинными костистыми пальцами.

— Воронова она! Зачем же мне Воронова, если я просил Воронцову? У-у, проклятая бабкина душонка... Даже после смерти не хочет мне помогать.

— Как это... просили Воронцову? - удивилась я.

Он принялся себя ругать на чем свет стоит.

— Я - старый, жадный дурень!  Вига прибьет меня ко всем чертям и будет совершенно права. И зачем я обещал ей достать бабкино наследство: царские бриллианты, изумруды и аметисты… О-о!

Потом глядя в мои испуганные глаза, он вдруг успокоился и начал говорить яснее:

— Моя родная бабуленция - Анастасия Воронцова сбежала от проклятых большевиков и вывезла из России немалые драгоценности. Я составил подробную карту ее перемещений в Польше - все указывает, что сокровища спрятаны в Познани. Я облазил старые дома, я рылся в подвалах, расспрашивал возможных знакомых, искал любую зацепку. Но я же не умею видеть сквозь стены! Вига меня теребит, она хочет жить в роскоши, она еще молодая, ей  лишь немного за сорок, а мне уже шестьдесят три. Вига уйдет, если я не принесу ей деньги.

Я облегченно вздохнула. Понятно, здесь тоже идет репетиция. Вот это актер, просто талантище, и чем его наша завуч привлекла?  Веришь! Каждому слову веришь, аж мурашки по коже.

И декорации на высоте: "Старая Ратуша", как тут, должно быть, интересно.

— Скажите, а когда состоится спектакль? Я непременно хочу видеть постановку.

— Ты - ы-и! - внезапно заорал он, брызгая слюной - Убирайся обратно, откуда пришла - чертово отродье!

Я  с тревогой посмотрела на  сухой кривоватый  палец, направленный в мою грудь.

— Извините, я в вашем театре не задействована, я не актриса. Кричать не надо, я уже ухожу.

— Стой! - внезапно взвизгнул незнакомец. - Ради тебя я продал свою христианскую душу, ты обязана хоть чем-то помочь.

Мужчина сполз на пол у моих ног и разрыдался. Вот это актер! Но как будто чуточку переигрывает. Слишком натурально плачет. Невольно сочувствовать начнешь.

— Скажите, как вас зовут? Давайте разберемся спокойно.

— Стефан Барановский, я писарь при комендатуре. Дипломированный астролог и хиромант. И все было хорошо, пока я не купил у Збарского проклятую книгу с древним артефактом. За большие деньги купил. Я думал, он шутит, а это и впрямь возможно - разговаривать с духами, вопрошать их советы. Я хотел узнать про Воронцовские бриллианты, а они велели мне расспросить бабушку лично. Я высчитал благоприятное расположение светил, сейчас Луна во Льве, а Солнце в седьмом доме. Я все подготовил, на ночь выпросил ключи у интенданта крепости, поместил портрет бабушки в серебряную рамку артефакта и написал имя. Анастасия должна была появиться. Но почему-то здесь оказались вы. О святой Николай! И что мне теперь с вами делать? Откуда вы свалились на мою голову? А?

Я нервно рассмеялась. Он спятил? Может, я сейчас в психдиспансере и передо мной пациент... Ой!

— Пожалуйста, объясните, что происходит. Это больница… школа… театр? Вы играете на сцене, вы произносите свою роль?

Но вместо внятных ответов, Стефан вдруг задал прямой вопрос, резко перейдя на "ты":

— В каком году вы родились, пани?

— 1989 год.

— Место рождения? Только не лги! Россия, верно? Тьфу, то есть Советский Союз?

— Все правильно, Россия, город Тюмень.

 "Шутку про Советский Союз я оставила без внимания – не смешно!"

—   Но зачем вам эта информация? Хотите гороскоп для меня составить, так я вас, кажется, не просила. Меня дети ждут, мне пора.

Барановский сидел на полу, расставив согнутые в коленях тощие ноги, и глупо хихикал:

— И где же тебя ждут дети, милая пани?

— В школе, разумеется, не подскажете, который час?

— Почти шесть утра, надо нам отсюда убираться, скоро заявится интендант.

— Как шесть утра, был же полдень! Я что, без сознания почти сутки валялась? А где тогда врач? Кто меня лечил?

— Не знаю, не знаю, пани, пойдемте за мной, я по дороге вам объясню, нам надо скорее выезжать в Познань.

— Какую еще Познань, я в Тюмени! Вы с ума сошли!

— Бедная пани! - покачал головой Барановский. - Мне безумно вас жаль, но сейчас на дворе сорок первый год и вы находитесь в Польше, в двадцати километрах от Познани, где я живу и работаю, увы мне - увы... . И меня ждет дома сердитая жена. А что я должен ей предъявить? Где-то пробыл всю ночь и смог вытащить из иного мира только смазливую девчонку вместо родной бабки с бриллиантами? Вига меня убьет!

Вот это новости. Я добралась до ближайшего стула - высокого, тоже причудливо украшенного резьбой, с гладким сиденьицем в тон софе.

— Зачем вы так глупо шутите? Я понимаю, город к девятому мая готовится, и вы тоже задействованы в праздновании Дня Победы, но зачем же так  рьяно входить в роль, не пойму.

— Какой еще День Победы? Кто… кого победил? - испуганно прошипел он.

На дяденьку Стефана было жалко смотреть. Он вдруг съежился и подкрался совсем близко ко мне, встал на колени у моего стула и горячо зашептал, то и дело облизывая тонкие бесцветные губы. Очень на снулую рыбу походил.

— Пани Ася, вы сказали год своего рождения точно? Вы что… оттуда… из того, что будет потом… после нас? Пани… вы из будущего?

Да-а-а уж!  Путешественницей во времени меня еще никто не называл, а фильм «Назад в будущее» я смотрела с большим интересом. Только сама бы ни за что не хотела оказаться на месте героев, не тянет меня в трагическое прошлое родной страны. Одно дело сопереживать персонажам в кино, а другое самой под пулями ползать да кидать бутылки с горючей смесью во вражеские танки.

Я по жизни большая трусиха. Я нашу директрису боюсь до сих пор, у нее прозвище в школе - «гренадерша» и соответствующая внешность: рост метр восемьдесят, необъятный бюст и черные усики на суровом женском лице.

Но у моих ног сейчас стоит на коленях странный дядька и ждет, что я ему скажу про войну, которую в моей стране называют Великой Отечественной. Ладно, попробую подыграть. И начинаю говорить тоном церковного батюшки нараспев, а вдруг рассмешу Стефана -  и он перестанет дурака из себя корчить:

— Девятого мая вся Россия и весь русский мир празднует победу над немецко-фашистской Германией и освобождение нашей страны от захватчиков!

Глаза Барановского чуть не выкатились из орбит, рот сам собой открылся.

«Мало тебе, могу и добавить...»

— Доблестные солдаты Красной Армии сломали хребет гитлеровской армаде. Я даже спеть могу. Ну, всем известную песню:  «Вставай страна огромная, вставай на смертный бой!»

Дальше петь не получилось,  рот мне зажали длинной мосластой ладонью.

— Пани, больше ни слова, умоляю, пощадите меня!

 Пришлось испуганно кивнуть, но тут же ситуация прояснилась. Вероятно, по ошибке я оказалась на территории польского посольства или там, где не любят россиян, имея свой особенный взгляд на события Второй Мировой, кругом поляки и мой победный настрой им не понравится. Барановский прав - надо потихонечку выбираться.

Вот только один маленький вопрос.

— Скажите, Стефан, простите, я не знаю вашего отчества, а где же мои документы? Сумка… папка…

Глазки горе - астролога воровато забегали по сторонам:

— Ничего не видел, ничего не знаю! Я вас-то в первый раз имею неудовольствие созерцать.

И еще что-то пробормотал шепотом, вроде «пся крев…», я же не понимаю по-польски.

Возможно, в школе остались мои бумаги. Хотелось бы мне в это верить. А между тем пан Барановский шустренько поднялся с пола и, схватив под мышку увесистый кожаный портфельчик, юркнул в двери,  ведущие из «музейной» комнаты. Я, конечно, побежала следом, я ведь не знала, где тут выход, придется держаться нового знакомого, хотя он и чудак.

Мы неслись как угорелые по длинному узкому коридору, который был едва освещен крохотными лампочками на стенах, потом спускались вниз по крутой и весьма неудобной лестнице. У меня создалось впечатление, что мы находимся в средневековом замке, и наконец  попали в просторный высокий холл, залитый светом просыпающегося солнышка.

Готическая обстановка, макет рыцаря в доспехах у входных дверей, оленьи головы над камином – полное погружение в эпоху расцвета Тевтонского ордена. И что там было с Польшей в ХIII веке? Из учебников истории смутно помнится Гданьская резня, когда немецкие рыцари-крестоносцы захватили и сожгли польский город Гданьск, а потом на его месте появился Данциг.

— Нам надо поспешать, пани Ася! -  торопил Стефан Барановский. -  Нет времени смотреть по сторонам.

— Неплохо устроились польские дипломаты! Стилизация интерьера под средневековую Европу, дорого и со вкусом, -  от души похвалила я.

А  когда мы вышли на улицу, и Барановский велел мне садиться в маленький,  будто  тоже музейный автомобильчик с логотипом "Пежо", я с восторгом выдала еще одну версию происходящего:

— Вы снимаете кино! Как же я не догадалась раньше, всегда мечтала побывать на настоящей киноплощадке, окунуться в съемочный процесс или хотя бы понаблюдать со стороны. Великолепная историческая реконструкция довоенного польского городка. А немцы у вас будут? А сцены боев планируете снимать?

Воспаленные глазки Барановского снова недобро блеснули, он процедил-прошипел сквозь зубы:

— В городе ступить некуда, не наткнувшись на немца - они все взяли в свои руки, уму непостижимо, что будет дальше! Я уже не знаю, кого мне больше бояться - мою Вигу или моего начальника Шульце. Они же не считают нас за людей, пани Ася, они открыто нас презирают!

— Кто -  они? -  с веселым любопытством спросила я.

— Наши теперешние господа. Вы что же, до сих пор ничего так и не поняли, бедняжка? Ай-ай… Мне вас жаль, пани Ася, но это не кино, не театр - вы попали в сорок первый год, и я понятия не имею, что мне теперь с вами делать!

У меня первый раз в жизни по-настоящему заметно и сильно задрожали руки. Я сидела рядом со Стефаном в его крошечной медленной машинке и смотрела на дорогу, вдоль которой проплывали старые домики незнакомого, совершенно чужого города. А на самых высоких зданиях висели красно-бело-черные флаги со свастикой, много- много таких флагов - на каждой улице, куда бы не повернул наш «музейный» автомобильчик. И мне говорят, что это не кино!

Потом мы сидели в кафе у выезда из городка, я так и не спросила его название, только поняла, что сама-то Познань находится рядом по соседству, и мы должны добраться до нее через час по хорошей дороге. Я пила напиток, отдаленно напоминающий кофе - гораздо более насыщенный и терпкий, чем тот растворимый, к которому привыкла дома. Меня постепенно охватывал  морозный ужас, и я грела холодные пальцы о горячую маленькую кружечку.

Сначала я не поверила, а потом долго умоляла Стефана отправить меня обратно и как можно скорее, я даже бормотала что-то про «эффект бабочки», о том, что ничего нельзя в истории менять и это ему так с рук не сойдет. Горе-астролог только жалобно морщил лоб и моргал слезящимися глазами.

— Благоприятный момент наступит только в августе, только при вхождении Луны в знак Тельца можно будет попытаться вас вернуть, а пока… ох, даже Збарский бессилен, хотя я начинаю подозревать, что он такой же шарлатан, как и я.

— И что  мне делать тут у вас целых два месяца? Записаться в партизаны? Дайте-ка адресок ближайшего освободительного подполья!

Ответ Барановского поразил меня своим холодным цинизмом:

— Про подполье я ничего не знаю, но вот до ближайшего гестапо точно могу проводить, русская пани Ася. Моя комендатура напротив, я каждый день вижу из окна, как в соседнее здание заводят людей и обратно выходят только люди в немецкой форме. Вам все ясно?

— А вы меня не запугивайте! Учтите, товарищ Стефан, вы теперь мой сообщник. Это вы меня сюда телепортировали, я о таком временном путешествии не просила. Если уж пропадать, так нам обоим, я вас покрывать не намерена, я вообще не причем, я-то знаю итог войны и могу расслабиться… наверно… чуть-чуть. Я могу вам примерный ход событий по месяцам набросать, вплоть до освобождения Польши советскими войсками, хотя кое-кто из будущих ваших братьев-поляков это потом новой оккупацией назовет. Вопрос чрезвычайно сложный для потомков.

— Если хотите, чтобы я вам помогал, пани Ася, научитесь язык за зубами держать! Иначе головы лишитесь! И никакой я вам не товарищ - это слово нужно забыть. Расскажете… конечно, вы мне все расскажете, а я еще подумаю, как и кому мне эту информацию дороже продать. Вы теперь полностью зависите от меня, пани Ася, а потому нам бы лучше подружиться.

Барановский со скользкой улыбочкой погладил мою коленку под столиком. Вот противная гадина! Я в долгу не осталась:

— А милейшая Вига не будет против нашей нежной дружбы?

Романтический запал писаря-хироманта тотчас испарился,  дальше мы общались исключительно в деловом тоне и пришли к взаимовыгодному соглашению: я подробно рассказываю Стефану о будущем, которое мне известно, а Барановский помогает мне продержаться в этом печальном прошлом до наступления благоприятного дня, чтобы провести обряд, способный вернуть меня в двадцать первый век.

А какие еще варианты? От мысли, что абсурдная ситуация со мной происходит наяву, опять ныли виски и голова предательски кружилась.

Барановский плотно позавтракал аккуратными бутербродиками с ветчиной, допил свой кофе, и мы поехали дальше. Он планировал поселить меня у  знакомого портного, потому что ревнивая супруга ни за что не позволит  «пригожей пани» остаться в доме даже на правах прислуги.

О том, чтобы выдать меня за любимую племянницу тоже не могло быть и речи. Вся родословная Стефана давно под пристальным наблюдением Виги, да и мне не хотелось цапаться с ревнивой полькой сомнительной юности.

Других забот полно, вот, например, по словам Барановского мне нужны новые документы, а где же их взять? Без приличного здешнего паспорта меня еще чего доброго примут за шпионку, а так хотелось бы тихонечко отсидеться два- три месяца, не попадаясь никакому злу на глаза и так же тихо себе вернуться обратно, в родную школу, к детишкам.

— Бумаги я вам попробую оформить, есть кое-какие связи. Скажем, что у вас украли чемодан на вокзале, обычное дело, -  утешал хиромант. -  Имя можно ваше оставить, оно звучит вполне по-польски, а фамилию… Вороновская, пожалуй, будет лучше.

— А, может, сразу Воронцова? - не удержалась я от ехидства. - В честь вашей богатенькой бабушки!

— Жаль, что именно вы свалились на мою бедную голову, со своей-то старушкой я бы нашел о чем поговорить! Уж она бы мне поведала тайну своего клада, порадовала потомка. Хе-хех!

Мы проехали примерно половину дороги, по словам Стефана, как его машина вдруг зафырчала, заглохла и остановилась. Я не удивлена. Напротив, было любопытно, как эта  миленькая игрушка вообще продержалась так долго.

Стефан выбрался из тесного салона и полез под капот, а через некоторое время до меня донеслись громкие ругательные слова, смысл которых я даже начала понимать. Еще примерно десять минут он возился со своим «мустангом», а мне надоело кусать пальцы в тяжких раздумьях, и я тоже вышла подышать на природе, оценить пейзаж, смахнуть с глаз  подступающие слезы.

Потом мой незадачливый собеседник вдруг заявил, что ничего не понимает в поломке и ему требуется компетентная помощь  опытного водителя. А для этого нужно всего-то, чтобы я помахала рукой и улыбнулась проезжающей мимо машине. Она, конечно, сразу же остановится при виде милой пани, оказавшейся в беде, и нам помогут завести чудо техники.

— Может, мне еще  вприсядку прикажете станцевать? - грустно съязвила я. -  Эх, яблочко, да куда катишься, если в Познань попадешь, не воротишься…

— Вряд ли вы способны на танцы в такой узкой юбке, - сально улыбнулся поляк.

Ах, ты чёрт старый! Успел уже все разглядеть, и блузочку мою белую и серую строгую юбку школьной учительницы. Тянет выругаться.

— Сами тормозите помощников, я вам в служанки не нанималась!

А потом я увидела их. По дороге к нам приближался высокий длинный грузовик. За рулем находился человек в серой пилотке, а в кузове, держа между колен ружья, рядами сидели солдаты в куртках грязно-серого цвета. И все эти немецкие солдаты сейчас смотрели на меня.

Покрываясь холодным липким потом, я нырнула обратно в автомобильчик Барановского, мне почему-то показалось, что сейчас машина остановится, меня схватят и поведут на расстрел. А если буду кричать  что-то про Нюрнбергский процесс, сочтут  идиоткой  и   крепко поколотят перед смертью.

Я сжалась в комочек и только слышала, как затравленно бьется сердце, грозясь выпрыгнуть из груди, да неистово стучат зубы. А тут еще горе-маг суетится рядом.

— Пани Ася! Вам плохо? Пани Ася, что с вами? Уже скажите что-нибудь внятное!

Барановский раздраженно тряс меня за плечо и сквозь зубы шипел новые ругательства, которые я уже совсем не воспринимала. С трудом разлепив пересохшие губы я только пробормотала невнятно:

— Пожалуйста, верните меня домой, я их боюсь, я тут не хочу- не могу оставаться.

Мне кажется лишь в тот момент, когда я в реальности увидела людей в немецкой форме,  окончательно поняла, насколько же я «попала» и мне стало очень-очень страшно. В голове моментально пронеслись кадры из советских фильмов о Великой Отечественной Войне, эпизоды из множества прочитанных книг о немыслимых зверствах фашистов. И вот теперь я в самом эпицентре этого сурового времени, хотя…

Какой там эпицентр, на СССР они нападут еще только через месяц, Барановский сказал, что сегодня  двадцать второе мая, а значит впереди четыре года войны и множество жертв.

Меня трясло, у меня никак не укладывалось в голове, что теперь именно я должна делать - куда-то бежать, кого-то предупреждать, спасать… Могу я что-нибудь изменить? Как мне отменить войну? Этот вопрос немилосердно сверлил мозг, вызывая панику и отчаяние.

А чертов астролог, будь он неладен, орет что-то в ухо, а я не могу слов разобрать, я его даже почти не вижу из-за отчаяния. Стефан сел рядом со мной и наконец замолчал. А я размазала по опухшему лицу слезы и тихо спросила:

— Как нам быстрее попасть в город? Неужели будем тут до ночи сидеть, а дальше что? Почему  вы сами не помашете рукой и не остановите сердобольного соотечественника?

Поляк обреченно пожал плечами.

— Бесполезно. Никто не остановится, чтобы подсобить жалкому писарю на его развалюхе.

Меня охватила злость.

— У вас тут нормальные люди вообще перевелись?

— Все боятся, пани, а здесь, на дороге чаще всего встречаются немецкие машины.

Он вдруг с надеждой заглянул мне в глаза:

— Драгоценная Ася! Просто выйдите и встаньте рядом, кто-нибудь непременно захочет помочь миловидной девушке вроде вас.

Вскоре я осознала, что дальше сидеть с ним рядом уже не могу, невыносимо противно слышать писклявый жалостливый голос - я решительно выбралась из "Пежо" и обратилась к Барановскому с единственной просьбой:

— Одолжите мне ваш пиджачок, что-то я озябла!

— Но сам-то я как же, пани… Имея очень хрупкое здоровье, должен блюсти порядок в одежде и режиме.

— Теперь понимаю, за что вас ваша Вига третирует, вы жуткий зануда!

Стефан с кислой физиономией передал мне коричневый пиджак, и я с возмущением обнаружила, что  под ним он был одет еще в шерстяной пуловер с треугольным вырезом, а внизу присутствовала рубашка со стоячим канцелярским воротничком. Я разглядела даже кусочек массивной золотой цепочки.

«А я трясусь от утренней прохлады и стресса временного перемещения!»

Закутавшись в  мятый пиджак Барановского, я устало прислонилась к машине. Вид у меня был, наверно, пугающий - волосы растрепанные, лицо красное. Я хмуро смотрела в землю перед собой и пыталась угадать, кто сейчас едет в нашу сторону. Хоть бы гражданское лицо, хоть бы какой местный фермер!

А гул мотора раздавался все ближе… в-в-в-вжухх! Глянцево-черное авто со свистом проскочило мимо, и я выдохнула с  облегчением. И даже нашла в себе силы с улыбкой глянуть на приунывшего писаря, скорчившегося над капотом своего  древнего драндулета.

Стоп! Это маленькое «Пежо» только для меня «музейная редкость», а здесь и сейчас -   чудо французского автопрома. Интересно, откуда у скромного писаря-астролога средства на прогрессивную  технику? Владельцу завода успешное будущее предсказал? Надеюсь, тот был не еврей?

Наверно, я так и не убрала  нервную улыбку с лица, когда рядом остановился длинный черный лимузин, ехавший следом за промелькнувшей машиной.

 

Глава 3. Отто. Оккупированная Польша. 1941 год

 

А там за морями,
За синей чертою
Жил парень отважный
С открытой душою.
Мечтал он о море,
О странствиях дальних,
Мечтал о походах
В далекие страны...

 

С самого утра у лейтенанта Грау было отвратительное настроение. Впрочем,  так продолжалось последние полгода. Он просыпался рано и долго пытался понять, зачем ему нужно вставать и куда-то идти. У него не раз уже возникала мысль полоснуть себе лезвием по запястью и прекратить тот кошмар, что сводил с ума день за днем. Он бы непременно так и сделал, если бы не один важный вопрос.

Отто хотел дождаться, яростно хотел дожить до того дня, когда все, наконец, встанет на свои места и будет окончательно ясно, что ничего нельзя изменить. И еще оставалась надежда, сладкая, потаенная мечта, что на сей раз все будет по-другому. Иначе, зачем он здесь?

Ну, что ж, пока все складывается неплохо, отец о нем похлопотал, и Отто второй месяц служит при генерале Вальтере фон Гроссе, а точнее, при его девятилетнем сыне Франце. У мальчика серьезная болезнь, он не может ходить. А недавно в семье генерала произошли новые неприятности, - Вальтер окончательно расстался с супругой и забрал сына к себе.

Кажется, Эмма фон Гросс не особенно и жалела о сыне, прикованном к инвалидному креслу - у этой красивой фрау был в самом разгаре роман с известным во всей Европе режиссером, что и послужило поводом для развода с Вальтером. К тому же с генералом Вермахта не особенно поспоришь даже подающей надежды актрисе - в итоге мальчик стал жить с отцом.

Правда, Отто немного удивляло, что фон