«ПРОВЕРКА». Глава 2. «Гость — это тот, кого не ждали»

Их взяли быстро.

Обидно быстро. Макс потом скажет, что это была худшая логистика в его жизни. Алиса скажет, что это было красиво. Егор скажет, что это исторически достоверно. Лёха скажет: «Ну а чо, нормально же посидели». А Соня просто скажет: «Я вас ненавижу» — и это будет точнее всего.

Кот ничего не скажет. Он уже сидел в мешке.

 

Половцы окружили их без криков и без суеты — просто взяли в кольцо, как берут в кольцо глупых овец, которые сами пришли к костру. Семеро всадников оказались не семью всадниками, а двадцатью. Двадцатью очень серьёзными, очень бородатыми и очень пахнущими дорогой людьми с луками наготове.

Старший — сухой, жилистый, с седой бородой в две пряди — объехал их кругом и остановился напротив Егора.

Сказал что-то короткое, гортанное.

Егор открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я... — начал он. — Я не понимаю.

Старший поднял бровь. Потом посмотрел на Макса. Макс молча показал пустые руки. Посмотрел на Соню. Соня подняла ладони и сказала очень вежливо:

— Я ничего не трогала. Честно.

Посмотрел на Алису. Алиса как раз дорисовывала на рукаве своей куртки половецкий орнамент — она успела подсмотреть, пока их вели.

— Это традиционный, — сказала она с достоинством. — Я уважаю вашу культуру.

Старший посмотрел на Лёху.

Лёха улыбнулся и протянул руку:

— Лёха. Очень приятно.

Старший посмотрел на его руку. Потом на Лёху. Потом сделал жест, и Лёху аккуратно, но твёрдо взяли за плечо с двух сторон.

— Ну а чо? — Лёха пожал плечами, ничуть не смутившись. — Погнали.

Их посадили на лошадей — по двое на одну, на удивление бережно, — и повезли на юг. Кот ехал в мешке у седла старшего и периодически оттуда ворчал.

— Я вам что, такси? — доносилось из мешка. — Опять Лёха нажал на кнопку, да? Чтоб я ещё раз согласился на эту авантюру...

Старший несколько раз оглядывался на мешок, но ничего не говорил. Воины рядом переглядывались. Егор смотрел на них во все глаза и шептал Максу:

— Слушай, это правда. Это всё правда. Они настоящие. У них стремена как в летописи. Ты видишь стремена?

— Егор, — Макс вздохнул. — Я вижу лошадь. Мне этого хватает.

— У них сёдла как в «Слове о полку Игореве», понимаешь? Это то самое время!

— Егор, у меня завтра семинар по физике, — напомнил Макс. — Меня сейчас не история волнует, а то, что я стою на лошади, которую держит человек, который точно не готов отпустить меня на семинар.

Егор замолчал. Потом тихо, с уважением, произнёс:

— Это половцы. Настоящие.

— Отлично, — сказала Соня с соседней лошади. — Спасибо, Егор. Теперь я знаю, кого именно мне всю жизнь не хватало.

 

Степь кончилась к вечеру.

Сначала появились дымки — много, густо, над рекой. Потом — шатры. Белые, серые, чёрные, они стояли в низине, как большие грибы после дождя. Между ними ходили люди, горели костры, пахло варёным мясом, дымом и чем-то кислым — кумысом, догадался Егор.

Их провели через весь лагерь.

И это была самая долгая прогулка в их жизни.

Дети выбегали смотреть. Женщины вставала у шатров и что-то говорили друг другу. Воины у костров поднимали головы. Через лагерь тянулся шёпот. Все смотрели на них — на пятерых чужих людей в странной тонкой одежде (у Алисы на куртке был орнамент, у Макса — логотип, у Лёхи — дырка на локте) и на мешок, из которого временами доносилось ворчание.

Один мальчик лет семи подбежал близко, посмотрел на джинсы Сони, потом на её кроссовки, потом восторженно сказал что-то по-половецки и убежал.

— Он сказал, что у неё ноги, как у степной антилопы, — тихо перевёл Егор.

— Спасибо, — сказала Соня. — Это лучшее, что сказали мне за сегодня.

— Только, кажется, он имел в виду не совсем комплимент.

— Конечно, не комплимент. Когда это мне говорили комплименты.

Старшего звали — Егор расслышал — Туган. Он привёл их к большому шатру в центре лагеря и, спешившись, сказал что-то охране. Потом обернулся к пленным и впервые за весь путь улыбнулся — коротко, одними глазами.

— Князь? — спросил Егор, показав на шатёр.

Туган покачал головой. Сказал одно слово.

Егор побледнел.

— Что? — Макс напрягся. — Что он сказал?

— Хан, — прошептал Егор. — Это не князь. Это половецкий хан.

— И это плохо? — уточнил Лёха.

— Это очень плохо, — Егор сглотнул. — Если это тот хан, о котором я думаю, то он держал в плену самого Игоря Святославича. Ну, до побега.

— О, — Лёха кивнул. — Значит, у нас будет побег. Круто.

— Лёха, — сказала Соня. — Мы не Игорь.

— Мы тоже можем побежать.

 

Шатёр внутри был тёплым и большим. В центре горел очаг, дым уходил вверх через отверстие. По краям — ковры, подушки, шкуры, сундуки. На самом почётном месте сидел человек лет пятидесяти — тяжёлый, с проседью в длинной бороде, в дорогом халате, с широким поясом. Он не встал, когда они вошли. Просто смотрел.

Перед ним на ковре лежали какие-то вещи.

Лёха машинально посмотрел на них — и всё понял раньше всех.

На ковре лежал будильник.

Старый советский будильник с двумя латунными колокольчиками. И кнопкой.

Хан поднял его двумя пальцами и покачал.

Лёха очень, очень медленно выдохнул.

— Это моё, — сказал он вежливо.

Хан посмотрел на него. Потом на будильник. Потом снова на Лёху. Сказал что-то короткое и явно насмешливое.

— Что он сказал? — прошептал Лёха, не двигаясь.

— Он спросил, — Егор сглотнул, — зачем тебе плоский камень, который звенит.

Лёха посмотрел на будильник. Будильник посмотрел на Лёху (в общем смысле этого слова — у него не было глаз, но все почему-то почувствовали, что он смотрит).

— Это не камень, — сказал Лёха. — Это время.

Хан усмехнулся. Положил будильник рядом с собой. И махнул рукой — увести.

Их увели.

Кот, которого вытряхнули из мешка у входа, остался сидеть на ковре, глядя прямо на хана.

Хан посмотрел на кота.

Кот посмотрел на хана.

— Ну что уставился, — сказал Кот по-русски и очень недовольно. — Не видел морехода, что ли.

Хан не понял. Но что-то его насторожило. Он накрыл будильник рукой.

Кот фыркнул, повернулся хвостом и пошёл к выходу. На выходе он обернулся и сказал:

— Ничего, завтра у тебя этого камня не будет. Я вам не такси. Но уж если взялся, то везу.

И вышел в вечернюю степь, где его ждали пятеро очень уставших людей и одна очень незавидная ночь.