БРЕМЯ БЕЛОГО МЕДВЕДЯ

I

Лес стоял старый, тёмный, сырой. Берёзы в нём были прямые и высокие, осины — ажурные, липы — тенистые, а под дубом, у поляны, лежал Камень, поросший мхом, и на Камне этом любил сидеть Медведь.

Звери в Лесу жили сытно: белки сушили грибы на ветках, развешивая их на мохнатых лапах, как рождественские гирлянды, по поводу и безо всякого Рождества, зайцы топтали клевер на полянах, но он после этого вырастал даже гуще — так брошенное зерно вдруг прорастает потом, когда не ждёшь.

Бобр перегородил ручей, и образовалось озерцо, и в озерце — рыба. Плотина у него была крепкая, из палок и глины. Бобр подновлял её каждую неделю, потому что вода — она ведь ищет, где протечь. А рядом, в норе под корнями, барсучиха тоже блюла порядок: каждую весну расширяла ходы, выкидывала старую подстилку, и холмики у нор стояли аккуратные, с тропинкой, вытоптанной за годы.

Сова по ночам ловила мышей и считала звёзды. Она слыла символом мудрости, но сама всегда советовалась с Бобром. Сова жила в дупле дуба, того самого, под которым Камень, и по ночам вылетала — проталиной меж звёзд — и возвращалась с мышью в когтях, и мышь висела, как мокрый носок.

Волки охотились где-то по полям, а зимой по насту гнали оленя. А Хомяк суетился неподалёку: таскал зерно в три щеки сразу — в левую, в правую и в ту, что поменьше, — и при этом ещё умудрялся разговаривать, хотя зерно сыпалось. Он был деловитый, маленький, с глазами-бусинами, и весь его вид говорил: я занят, не трогайте меня, я занят, я очень занят.

Много ещё кто жил в Лесу. Лоси и олени, кабан и его свинка с выводком, змеи и подстерегающие их безжалостные милые ёжики, мыши, которые ими не стали, дикий кот гулял сам по себе как уроборос, множество прочего мелкого зверья, подруга Бобра Выдра и приятель Совы Ворон, и вообще тысячи птиц, а уж муравьёв — без счёта.

Медведь был царём в Лесу. Так повелось. Ведь косолапый мог заломать кого угодно. Рассказывают, что дед его, тоже Медведь, однажды порвал пасть Крокодилу, и об этом слагали поэмы. И даже дедов дед тоже был царь, и его дед — тоже, и так далеко, до того времени, когда Лес был молодой и берёзы — тонкие, как удилища.

А потом пришли гости.

II

Первые появились ранней весной, в марте, когда снег ещё лежал в тенистых местах, но ручьи уже текли. Антилопа Гну с телёнком, тощая, с торчащими прутиками-рёбрами. Шерсть её встала дыбом, а в глазах — тупое, неподвижное, от которого хочется отвернуться. За ней — зебры, такие мокрые и грязные, что полос почти не видно. На спине одной из зебр прикатил единственный выживший Суррикат — маленький и дрожащий.

Набежало и несколько макак — суетливых, с глазами, в которых ничего не было, ни испуга, ни злобы — одна пустота. Они пришли с юга, из саванны, где третий год горела трава. Огонь шёл с запада на восток, и то, что не сгорело, вытоптали стада, бежавшие к воде, а воду — выпили. И всё равно многие сдохли.

Медведь посмотрел на них с Камня.

— Откуда?

— С юга, — произнесла Антилопа. Голос у неё был низкий, хриплый. — Там огонь. Дома нет.

— Ну, — разрешил Медведь, — Лес большой. Места хватит.

Он слез с Камня и пошёл к ручью. Антилопа Гну осталась. Телёнок то и дело поскальзывался у неё между ног и дрожал. Зебры жались к ней с боков. Суррикат спрыгнул на землю, трясся и зыркал по сторонам, вставал и снова садился.

Через месяц гостей набралось с пару десятков. Жирафы обдирали листву с верхушек осин, до которых никто здесь никогда не дотягивался. Бегемот — гигантский, серый — лёг в озерцо и не хотел вылезать. Вода вышла из берегов, а Бегемот всё дремал, пуская пузыри. Тяжеленный и неуклюжий Носорог протопал через поляну прямо по клеверу. Заяц сидел у норы, глядел на примятый клевер и надеялся на лучшее.

К лету никто уже не считал всё прибывающее и прибывающее зверьё — так их было много. Гиены пришли с запада, откуда их выгнали бирюки соседнего леса. Эти были тощие, с гнилыми зубами и смехом, от которого мёрзла спина. Следом за гиенами явился Лев. Один. Грива грязная, в репьях, бока впалые. Он шёл по тропе, и зебры с антилопами расступались, а жирафы по голливудской традиции отворачивали головы. Царь зверей улёгся у тропы, положил морду на лапы и, посмотрев на Медведя, измерил и взвесил.

Потом пришёл Крокодил. Небольшой, но с зубами. Приполз по руслу ручья и лёг в топлый тростник в озерце, поодаль от Бобра с Бегемотом, и больше не шевелился. Только глаза — два еле заметных бугорка над водой.

Гепард прибежал последним. Стремительный, гибкий, и от него пахло кровью. Он сидел в тени, вылизывал лапу.

Макаки селились по берегам боброва водохранилища. Они ломали камыш на подстилки — вырывали с корнем, бросали остатки в воду. Жрали малину прямо с кустов, не дожидаясь, пока она поспеет. Зелёную, кислую, с мелкими вязкими косточками. Заяц пробегал мимо и наступил на банановую кожуру — оскользнулся, упал, поломал лапу. Три недели косой отлёживался в норе, и долго потом ещё ругался на каждую кожурку, как на змею.

Строитель вышел из своей хатки, оглядел берег. Он был местами разрыт, и мутная, рыжая грязь клубилась в воде. Рыба ушла.

— Так нельзя! — запротестовал Бобр. — Я строил. Вы ломаете.

Бегемот ответил:

— Мы тоже жить хотим.

А Крокодил промолчал, только глаза на воде вдруг исчезли и спустя минуту снова появились.

И Бобр побрёл чинить плотину. Который уже раз за лето.

III

В октябре к Камню пришла целая делегация. Первым шёл Лев хозяйской, вразвалочку, походкой. Грива попышнела, глаза жёлтые, почти волчьи, только побольше и поспокойнее. За ним — Гиена, которая то и дело смеялась без причины. Тяжело протопали — Пончик и Сиропчик — Бегемот с Носорогом. Прискакала и Антилопа Гну с телёнком. Суррикат прибыл верхом, спрыгнул, забился Антилопе между копыт и оттуда иногда опасливо интересовался. Где-то вверху, в листве, терялась голова жирафа.

Все были на своих местах. Медведь сидел на Камне. Рядом на ветке расположилась Сова, а под кустом стоял Волк. Волк при чужих вообще всегда стоял.

— Мы хотим сказать, — начал Лев. Голос у него был глубокий, басовитый, и от него вибрировала земля, — нас стало много.

— Много, — подтвердил Бегемот. Гиена засмеялась.

— И раз нас много, — продолжил Лев, — то мы требуем равноправия.

— Какого равноправия? — не сразу понял Медведь.

— Чтобы решать всё вместе. Нас сорок. А вас сколько? Белка, Бобр, Хомяк, Заяц, Сова и Волк. Шесть. А нас — сорок. Значит, мы в большинстве. И, значит, ты должен нас слушать.

— Хомяк?.. Белка... — Медведь сочувствующе оглядел Льва. — Они решат...

Он почесал за ухом. Глянул на Сову. Хохлатая — тьфу ты, это в Аргентине — ушастая моргнула. Большие, неподвижные глаза на секунду словно исчезли и появились вновь. Это было всё, что она могла сообщить по этому поводу.

— Тебе не с кем посоветоваться... Можешь поговорить с Совой. С Бобром тоже можно. А пока — садись.

Лев и не думал садиться, он, упираясь в землю всеми четырьмя лапами, уставился на Медведя, кисточка на хвосте метрономом ходила из стороны в сторону.

— Я сказал — сядь, — дружелюбно повторил мишка.

Царь зверей нехотя сел. Гиена засмеялась, но тут же замолчала, как только Лев оглянулся.

— Сейчас вам Заяц прочтёт басню. У него хорошо получается. — Медведь лапой подтолкнул Зайца к центру поляны.

IV

Заяц несмело влез на пенёк и робко начал:

— Басня... «Медведь и пчёлы»!..

Сова на ветке чуть шевельнулась: она любила эту басню, хотя слышала её уже раз двадцать.

— Повадился однажды белый мишка
Полярным летом путешествовать на юг,
Там к пчёлам в улей лазил наш воришка
За сладким мёдом отдохнуть от вьюг.

„Ты разоряешь нас!“ — взмолились пчёлы,
Пеняли мишке на свою судьбу,
Сулили косолапому меды́ и разносолы,
Чтоб пожалел мишутка голытьбу.
Всё обсудили, был предложен выход:
„Ты отвези нас на своём горбу
В поля, где разнотравье и гречиха!..“

И день, и два его молили пчёлы,
Все уши прожужжали, приникшему к дуплу.
Вот на закорках в улье — новосёлы,
А мишке — свежий мёд всегда к столу!

И нёс он бремя белого медведя,
И говорил себе: „Так надо, Федя!“,
А пчёлы всё плодились, и улей тяжелел,
Медведь всё вёз, жалел, сопел, терпел,
Был всё труднее с каждым шагом вздох,
Разъехались вдруг лапы, он издох.

И улей со спины его свалился,
Но покатился он недалеко —
О камень грохнулся и развалился,
Замёрзли пчёлы, не осталось никого.

К концу ушастый совсем осмелел, разошёлся и закончил звонко и почему-то радостно.

— В общем, все умерли, — негромко подытожил Медведь. — Спасибо, Заяц.

Лев молчал. Хвост у него не двигался — он не понимал, что такое «замёрзли».

— Это просто красивая сказка, — наконец, нашёлся Лев, — но я не пчела. И ты совсем не Белый Медведь.

— Да, я не Белый Медведь, — подтвердил Медведь. — Потому я и не возьму на себя его бремя. Но всё же я — Медведь.

— А я — Лев, Царь зверей! — то ли угрожал, то ли хвастал Лев. — И я хищник. А ты — нет. Ты ешь ягоды и мёд. А я ем мясо. И если ты упадёшь, я не замёрзну. Я попросту съем того, кто останется.

— Не хищник... — вспоминая что-то, задумчиво повторил Медведь и посмотрел на свою лапу.

Сова застыла на ветке. Волк поднял голову.

V

— Так вот. ТАК у нас не будет, — он словно обсуждал погоду.

— Это мы поняли, — сказал Лев. — Но...

— Ты дослушай, — перебил Медведь. — Права голоса у вас тут нет. Не потому что вы плохие — новые просто-напросто. Белка здесь живёт, сколько себя помнит. Хомяк — тридцать три поколения в этой норе. Хомяки вообще мало живут, знаешь ли. А Бобр? Бобр построил плотину своими собственными зубами, там грызть — не перегрызть. А вы — пришлые. Раз пришли — ну что ж, живите. Но решать — нет. Вы здесь — как дети.

— Мы не дети! — запротестовал Царь зверей. Голос его стал тише.

— Нет, дети, — настоял Медведь. — Последняя белка в этом лесу — взрослее вас. Она сушила грибы всё лето, а вы даже не подумали подготовиться к зиме. Она знает, какая зима будет, по муравейникам — выше муравейник, значит, снег будет глубокий. А вы не знаете. Вы — новые. Новые — не решают. Здесь не Африка, родной. Чтобы что-то решать, здесь надо хотя бы выжить. 

Лев открыл рот. Закрыл. Ноздри его раздувались.

— Поэтому так, — продолжил царь. — Сова будет учить вас. Бобр — покажет работу. Хомяк и Заяц — помогут с едой. Приспособитесь, станете своими — тогда поговорим. Каждый. Если честен и не ленив. Сможет жить с нами. Как все. Мы всех примем. У нас и Снежный Барс живёт, и Горный Орёл тоже. Ну, подерутся иногда... Живите мирно.

— А если нет? — спросил Лев.

— Если нет... — Медведь посмотрел на Волка. Тот не шевельнулся, но глаза — жёлтые, не моргающие — были открыты. — Если нет, то волки проводят вас обратно. В родную саванну. Там порядки такие, как вам нравится.

— А если мы не хотим обратно... — Не спрашивая тихо произнёс Лев.

— Тогда волки проводят вас ещё дальше. Вы туда дороги пока не знаете. А вот они знают.

Африканец вальяжно поднялся, поджаро и лениво выгнулся.

— Волки, — презрительно процедил он. — Я гонял гиен в саванне, могу погонять волков и в вашем лесу.

Ему никто не ответил. Лишь Сова ненадолго прикрыла свои блюдца.

VI

Всю ночь вокруг озерца был шум, рык и хохот. Не выспался Бобр. Наутро Лев вернулся к Камню.

— Мы тут уже давно живём, — сказал он. — С весны. И будем жить, как хотим.

— Ты с весны, — возразил Медведь. — А я здесь — сто лет. И дуб — двести. И Камень, на котором я сижу, — ещё больше. Ты — с весны. Не путай весну с навсегда.

— Нам не нравятся ваши порядки.

— МОИ порядки, — поправил царь. — Не «ваши». МОЙ Лес — МОИ порядки. В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Это ещё мой дед Медведь говорил. А дед в монастыре хотя и не жил, но поговорку — знал.

— А кто тебя выбрал?

Царь Леса помолчал. Опять с сочувствием взглянул на Льва. Почесал за ухом.

— Никто, — объяснил он. — Я — царь. Потому что я всех сильнее. Спроси у Крокодила. И потому что я решаю. А ты — гость. Гость не решает, гость — гостит. Понял?

Лев понял, но не согласился.

— Я тоже сильный. Сильнее тебя, может быть. Ты — медоед, ну, может, побольше. А я ем таких, как ты.

— Попробуй, — без нажима предложил Медведь. Как просят передать соль.

Лев смотрел на Медведя. Тот сидел на Камне и поглядывал на Царя зверей сверху вниз. Гиена больше не смеялась. Бегемот замер. Суррикат забился куда-то глубоко под Антилопу и уже не высовывался.

Лев отвернулся первым. Не сразу — но первым.

— Мы останемся, — упрямо пробормотал он в сторону. — И будем жить, как мы хотим.

— Нет, — последнее слово всегда остаётся за царём.

VII

Наутро пришёл Волк. Не один — с тремя другими, серыми, молчаливыми, из тех, что живут за оврагом и показываются только когда зовут. Они встали на страже у тропы, по которой звери ходили к озерцу.

Лев вышел из-за куста, увидел волков и не остановился. Подошёл. Близко. Нос к носу.

— Провожать будешь? — спросил он Волка в упор.

Серый не двинулся. Упёрся и смотрел исподлобья.

Лев зарычал. Низко, из живота, так, что земля задрожала. Но Волк и тогда не отступил. И даже не пошевелился.

— Мы не уходим! — крикнул Лев в сторону Камня, — Слышишь? Мы — здесь! Жили и будем жить!

Медведь сидел на Камне, горбатый, тёмный, и рассматривал озерцо, где Строитель чинил плотину — третий раз за месяц. Вода уходила. Песок темнел. Рыбы не было. Царь оставил без ответа рык Льва. Встал. Спустился. Пошёл.

Он шёл ко Льву, и земля гудела под лапами. Не быстро — но каждая лапа вставала тяжело, как будто сама решала, куда наступить.

Лев обернулся. Увидел Медведя. Выгнул спину. Его грива встала и торчала стогом сена во все стороны. Зарычал — и от рёва заложило уши всем вокруг.

Медведь не зарычал. Он неспешно подошёл, поднял тяжеленную когтистую лапу — медленно, будто в воде — и ударил.

Лев отлетел. Перекатился, вскочил, прыгнул — и Медведь встретил его грудью. Зубы гостя вошли в шкуру, и косолапый рванул его — за гриву, через себя — и Большой Кот тряпкой полетел на землю, и земля гулко ударила ему в бока.

Тишина...

Лев лежал. Дышал. Потом постепенно поднялся. Бока были в грязи, грива — в крови. И в глазах у него больше не было обычного жёлтого спокойствия.

А Медведь всё стоял на задних лапах. Исполинский заснеженный зверь, настоящий Белый Медведь. Плечо — в крови, но он не обращал на это внимания. Разглядывал Льва.

— Ты — гость, — уговаривал сверху Медведь. — Гости не рычат на хозяина. Не в моём Лесу.

Стадо вокруг редело. Гиены отступили — хвосты поджаты, зубы спрятаны. Бегемот нырнул. Носорог безучастно опустил голову, и рог его был направлен в землю. Жирафы отвернулись и уже вовсю обдирали осину.

— Ещё раз, — устало отчеканил владыка Леса. — Сова научит. Бобр — покажет работу. Хомяк и Заяц — помогут вам с едой. Работаете — живёте. Не работаете — волки проводят.

Царь зверей молчал. Земля пила кровь, стекающую с его гривы.

VIII

К вечеру стало ещё холоднее. Звери до сих пор не понимали, что это за мелкий и колючий песок лёг на мох и на примятую траву. Странного он был цвета — белый. И очень, до дрожи, холодный. С непривычки все жались друг к другу. Телёнок зяб на охапке сухой травы, но трава не грела — она кололась и ломалась. Он плакал, тонко, беззвучно, а ледяной холод всё забирался глубже под кожу.

Гиены валялись друг на друге беспорядочной кучей и посмеивались — тихо, незло. Крокодил зарылся в тростник и не двигался. Жирафы опустили шеи, и пар шёл из ноздрей, белый, густой.

Ушастая Сова вылетела из дупла, села на ветку над ними и начала:

— Зима будет длинная.

Звери внимали молча.

— Длин-на-я, — медленно полуморгнув, снова просмаковала Сова. — Пять месяцев. Снег. Мороз. Еда — под снегом. Грибы — в дуплах, но не в ваших дуплах, а в наших. А у вас нет дупла. У вас — ничего нет. Вы — голодранцы.

Ветер шевелил мёрзлую траву.

— Бобр строит хатку к зиме. Хомяк носит зерно, набил все щёки и ещё подстилку в норе, и всё равно вон бегает. Белка вообще... На десятерых хватит... А вы — что вы делали?

Звери молчали. Особенно молчали макаки. Всё лето они только и делали, что обрывали малину.

— Вы ели малину, — подтвердила Сова. — Всякую. Зелёную, красную, гнилую. Не сушили. Не запасали. Жрали.

Она перелетела на ветку пониже. Голос стал тихим, вкрадчивым.

— Вы не думайте, я не со зла, — убеждала она. — Я вам прямо скажу, как есть. Зима не спросит, кто вы. Ей-то ведь всё равно. Кто к ней готовился, тот... ну, посмотрим. А кто нет... Ему же хуже. Это ведь не Медведь решает. Зима сама всё решит. А наш Медведь — он только Лес бережёт. А зима... Она... Просто Зима...

Лев слушал в стороне. Рана на плече запеклась, и он уже не лизал её.

— Ты можешь убить кого хочешь, — почти прошептала Сова, взморгнув на Льва. — Ты можешь убить Зайца. Можешь — Бобра. Меня, если поймаешь. Можешь — даже Медведя, всё может быть. Но ты не можешь убить зиму. У неё нет зубов, но вот убить может запросто. Её не напугаешь, рычи, не рычи...

IX

Ночью три волка ушли. Остался четвёртый, то есть первый. Важно знать, с какого края считать. Занял позицию у тропы, положил морду на лапы и нёс караул, не закрывая глаз. Снег падал на шерсть и не таял, и Волк побелел и стал сугробом с двумя глазами.

Утром Лев подошёл к Камню. Один, без своей делегации. Медведь спал, свернувшись, нос под лапу. Снег лежал на шкуре, и Медведь был похож на холм — большой, тёмный, неподвижный, с заснеженной макушкой.

Он постоял с минуту-другую. Потом тихо проговорил:

— Мы согласны. Сова научит. Бобру поможем с работой.

— Ладно, — Медведь не открыл глаз, но ухо у него дёрнулось, стряхнув немного мучной пороши на мёрзлую траву. — Только ты это ВСЕМ объясни. А не мне. Мне — не надо. Им — надо.

Гость пошёл обратно. Снег слегка хрустел под лапами. Тропа серебрилась. Антилопа устроилась среди заснеженной травы. Телёнок грелся у неё под боком, и этого было достаточно — пока.

— Ну? — спросила она.

— Будем учиться, — сообщил он ей, тряхнув гривой. — Тебе придётся работать.

— А если не получится?

Вместо ответа он облизнулся, и Антилопа икнула. Оглянулся — сугроб у тропы наблюдал за ними.

Снег шёл уже вовсю. Тропа побелела. Озерцо начинало затягивать льдом — тонким, прозрачным, и сквозь хорошо было видно, как Бобр нырнул и чинит плотину. Опять. Крокодил и Бегемот мёрзли.

На рассвете Гиены снялись — тихо, без смеха, тропой на юг. За ними уполз Крокодил, по руслу ручья, назад, к родной воде, которая всегда остаётся жидкой. Гепард убежал последним, не оглядываясь.

Но Лев остался. Вместе с ним остались многие: Антилопа, пара зебр, Носорог и подружившийся с Хомяком Суррикат, все те, кто решил, что назад дороги нет. И даже Бегемот, наконец, выбрался из озерца — впервые с лета — и пошёл куда-то за Бобром. Тяжело, неповоротливо, но пошёл. Наверное, работать.

Матёрый зевнул. Потянулся — шерсть уронила снег — и ушёл по тропе на юг. Вернулся он только к вечеру, и устало разлёгся под своим кустом. Он хранил сон Медведя.