Очи черные

Погода была хмурая, дождливая, под ногами хлюпала грязь, да так иной раз смачно, будто восклицала. Я был в камуфляжном дождевике, какой обычно брал на рыбалку; таком плотном, что упрел под ним, как огурец в парнике; капли дождя текли снаружи, капли пота текли внутри и не было никакой возможности унять те и другие. Возле метро стоял аккуратный, как подосиновик, храм. Сразу представил, как срезаю его и кладу на сковородку, а с колокольни летит в масло маленький звонарь. Зазвонил телефон. Я с трудом выпростал его из недр дождевика. Катюха. Я специально записал её «Катюха», потому что в действительности она Екатерина Константиновна Голицына или колоратурное сопрано в Большом театре, такая полудива.

— Да, Екатерина?

В трубке захлюпало и засипело, будто со мной заговорила грязь.

— Удольф, я постыла! Ангина.

— Ты еще вчера была здорова!

— Какое бессмысленное восклицание! Я болею. 39 и 8. Всё.

— Господи! Кто будет петь?!

— Найди кого-нибудь.

— Остался час! В метро искать?

— Поищи в метро. Мне так плохо, я так болею... Мне так жаль, так жаль...

Хлюпнуло. Я почувствовал, что заболеваю. Будто Екатерина заразила меня через трубку.

— Ладно, выздоравливай. Чао.

Я спрятал телефон и спустился в метро. Пять станций до «Лужников», потом под мост, налево и вскоре я на месте. Но не все так просто. Нужно сопрано. Любое. Бог с ним — с полётным, бог с ним — с бельканто, лишь бы попадала в ноты, лишь бы слышала себя.

Я зашел в вагон, снял дождевик, повесил на локоть и огляделся. Как определить по лицу человека умеет он петь или нет? Наверное, надо выбирать красивую молодую девушку, они часто бывают счастливы и от счастья поют в душевой. Какой-никакой, а опыт. Интересно, можно сказать — опытик? Опытик.

Я присмотрелся к одной кудрявой девушке со скулами, как у Снежной Королевы, когда в вагон вошла девушка с гитарой.

— Дамы и господа! Пока вы умираете тут от самих себя, я спою вам рок. Не благодарите.

Девушка подперла гитару коленом и запела Янку Дягилеву. Бывает же такое. Колоратурное сопрано. Я ношу в паспорте десять тысяч на тот случай, если вся электроника выйдет из строя. Когда девушка закончила, я подошел к ней и протянул деньги. Девушка пришурилась:

— Это за что?

— Я Рудольф Висницкий, баритон. На Новодевичьем кладбище меня ждет лирический тенор. А колоратурное сопрано заболела. Замените её и деньги ваши.

— Чё?

— Вас, вероятно, смутило кладбище? На кладбище покоится Федор Шаляпин.

— Прохор.

— Федор. Прохор, к сожалению, еще не покоится.

— Ясно. А зачем вы там поете?

— При поступлении профессор порекомендовал нам спеть на могиле Шаляпина, тогда, мол, поступите. Мы спели и поступили. С тех пор, вот уже пятнадцать лет, двенадцатого апреля, то есть в день смерти Шаляпина, мы поем «Очи черные» на могиле этого самого Шаляпина. Поем в три голоса. Всегда.

— Но ведь смысл в том, чтобы именно вы пели. Это же ваша дурацкая традиция.

— Наша. Но главное тут не люди, а голоса. Если б вы учились в консерватории, вы бы об этом знали.

Девушка тряхнула головой.

— Господи, чё я ломаюсь. Пошли петь. Только деньги вперед.

Я отдал десять тысяч. Мы сели. Девушка спросила:

— А что за черные очи? Я слов не знаю.

— Найдите в интернете и учите, пока едем. Как вас зовут?

— Жанна.

— Претенциозно.

— Вы — Рудольф.

— Туше.

На Новодевичье мы пришли за десять минут до закрытия. Меня тут уже знают и относятся если не с пониманием, то с равнодушием. Зашли со стороны Хамовнического вала, есть там калиточка. Прошли мимо Волошина, Левитана, Капицы, повернули направо у могилы Хворостовского, прошли еще чуть-чуть и подошли к могиле Шаляпина, скульптура которого как бы на ней полулежала, а рядом стоял Геннадий Аксельбрат, наш лирический тенор, в фиолетовом дождевике. Выглядел он сюрреалистично, как павлин с Заполярье. Геннадий имеет обыкновение быть нервным и от этого нервничает еще больше. В каком-то смысле он изобрел вечный двигатель. Правда, бесполезный.

— Это кто? Где Екатерина?

— Это Жанна. У Екатерины ангина.

— Это безумие! Сущее безумие! Это! Это!

Опущу.

Через десять минут, разок прорепетировав, мы запели. Пели мы не вариант Е. Гребёнки, а вариант Шаляпина, двумя строфами больше. Голос Жанны хоть и подрагивал, но стоял. «Очи чёрныя, очи жгучія, Очи страстныя и прекрасныя!» Упал ливень. Сверкнула изумительная молния. Гром. Гром! Перекрывая рев ветра, перекрывая всё, мы, не сговариваясь, по какому-то животному наитию, запели все вместе, в полную мощь наших голосов. Молния. Гром. Ба-бах! Бах! «Очи чёрныя, жгуче пламенны! И манятъ онѣ въ страны дальнія». На нас сошло высокое. По лбу и щекам Жанны текли струи, превращая лицо в лик. Геннадий, шатаясь под порывами ветра, был похож на Одиссея. Ударило рядом. Загорелось дерево. Мы пели.

«Очи чёрныя, очи жгучія, Очи страстныя и прекрасныя! Какъ люблю я васъ! Какъ боюсь я васъ! Знать, увидѣлъ васъ я не въ добрый часъ!» Кончили. Раздались аплодисменты. Кто это? Я обернулся. Хворостовский. И Капица. И Левитан. И... И... Покашливание. Я подпрыгнули, как ужаленный. Шаляпин. А за ним Прокофьев. А дальше... Я завертелся волчком. Покойники обступали и хлопали в ладони. Круг становился всё уже. Они хлопали и шли, мерцая в темноте, как призраки в Гарри Поттере. Я крутился, крутился...

Очнулся я на земле. Рядом валялся толстый сук. Чуть поодаль лежало дерево. Надо мной склонилась Жанна, Геннадий вызывал «скорую». Я сел и спросил:

— Мы допели?

— Допели-допели.

Я вскочил и посмотрел на сук.

— Не такой уж и большой. И как это им меня вырубило?

Жанна посмотрела странно:

— Причем тут сук. Вас молнией убило.

Я уставился. Спала пелена:

— Вы не Жанна. Вы Инна Чурикова!

— Ну, разумеется. А вы — вон.

Я посмотрел и увидел свое тело, лежащее у могилы Шаляпина. Рядом плакала Жанна. Геннадий рыдал в телефон. Я разбежался и прыгнул на самого себя, надеясь влезть в жизнь, но влез только в чужое неуютное тело. Вскоре это тело увезли. Жанна и Геннадий уехали следом. Я еще походил — искал Инну, попробовал спеть, не смог, да так и растаял.