Водка «Высоцкий»

Я абсолютно равнодушен к пиву. Поскольку от пива тупеешь, и хочется свернуться эмбрионом. Вино действует гораздо нарядней: придает драйв мыслям, позволяя набить на клавиатуре пару-тройку страниц текста, весь этот рэп.

И только от водки меня прет по-настоящему. Вообще — от крепких напитков: коньяка, виски. Но водка привычней и дешевле. Что немаловажно для художника, ограниченного в деньгах. Вмазал, и чики-пуки.

Водка — не просто смесь спирта с водой. Это — спиритический сеанс, другой Я, микрокосм, совокупляющийся с макрокосмом. Moonlightandvodka, takesmeaway. Лунное сияние в напитке, чудные цветы зла, распускающиеся в мозгу. Пусть этот спецэффект длится недолго, примерно час-полтора, ради него я готов на сутки отчаянья и позора.

Кто, изрядно набравшись, дрался в аппаратной с корреспондентом Болдумяном? Ссал с балкона ресторана «Фрегат» на банкете в честь ФСБ? Открыто пил водку и курил сигарету в прямом телеэфире? Тыры-пыры, бла-бла-бла и т. д. На всякий дурацкий житейский эпизод можно приклеить водочную этикетку.

Живые мучаются совестью с похмелья. Мертвые ничего не пьют. Водка греется в бутылке гамлетовским вопросом: бухать или не бухать? Если не бухать, значит, ущемлять себя — что-то неправильно в мире. А если бухать, то вроде всё о’кей, в полном порядке. Нехворай, бихэппи. In this paradise, ah cold as ice...

Организм настоятельно требует новую дозу... Даже не знаю, долго ли я отмокал в вонючей ванне, и почему все-таки не свернулся на дне безвременно погибшим эмбрионом?

Может, час, а то и все два, мой абстинентный организм болтался внутри каких-то взбаламученных сновидений, словно смытая в канализационную трубу каловая масса. Раствор мутной хлорированной воды успел остыть, прежде чем я очухался, чтобы отвернуть кран с наклейкой «hot» и чуть согреться.

В желудке расщеплялась водка «Высоцкий», и молекулы распада этилового спирта, точно напалмом, выжигали миллионы нейронов моего отравленного мозга.

Наконец, скользя по стенкам локтями и ладонями, невъебенным усилием воли я заставил тело выбраться вон из похмельной лохани. Кое-как вытерев источающую токсины кожу, пошатываясь, достиг кухонного стола, где среди рюмок и окурков, как на кладбище после поминок, выдыхалась недопитая ночью бутылка.

Взглянув на ополовиненную ноль-пять «Высоцкого», чуть не блеванул. Преодолев отвращение, опрокинул теплый противный напиток в рот. Минут пять наблюдал, как отражается рассвет в стеклах, и мультиплицируется улица за окном.

Луна, издеваясь, сияла в роли некоего неполноценного двойника восходящего солнца. Редкий момент явления двух небесных тел сразу. Что это, delirium tremens? Нет. Всего лишь полнолуние, блядь, белых ночей. Я выпил ещё.

Когда водка вставила, мне снова захотелось поглядеть на мою спящую поблядушку. В комнате висела парадоксальная взвесь из пота, перегара и парфюмерии. За жалюзи черно-белым негативом обозначились контуры рамы: прям Уорхол монохромного периода. В углу мутным пятном маячил торшер. Магнитола бурчала что-то fm-невменяемое.

Я напряг близорукие глаза. Девушка похрапывала на животе, выставив напоказ две светящиеся в темноте ягодицы так, будто это экспонат из музея актуального искусства.

Я приник к мясу, вонзил зубы и надкусил кусочек, ощутив особый солоноватый вкус крови на языке: ммм...

Девчонка на миг очнулась, конвульсивно лягнула меня ногой и, матерно выругавшись: «Ты что, ебанулся?» — снова отключилась, будто пьяная шлюха на случайной вписке.

Вот именно что... Точнее и не скажешь. Захотелось... ну, элементарно... её сожрать. Всю, целиком. Сексуальный каннибализм. Зачем целовать, если нельзя съесть. Откуда цитата?

Пусть объяснит духовенство, почему растут у девушек попы? А эта цитата откуда? А, еще помню. Из «Людей лунного света». 

— Постой, малыш! Ты куда? В туалет? Ок.

Как я познакомился с этой красивой жопой? А было так. Я возвращался после случки с Настей на ее квартире, выпил пинту темного пива и, отупев, стоял у бара «Лебовски» на Четырех углах неподалеку от захарканной автобусной остановки. Как вдруг из подкатившего грязно-желтого «Лиаза» выскочила эффектная шатенка с веселыми блядовитыми глазами.

Счастливые парадоксы русской жизни! Высокая, стройная, едва прикрытая модными тряпками, она как будто соскочила не с подножки раздолбанного «Лиаза», а с обложки глянцевого журнала «Elle».

За ней следом вывалился Паша, мой бывший одноклассник. ru, сияя окосевшей и счастливой рожей. И да, они были вместе, то есть парой.

— О, ебать в рот, какие люди! — заорал я, чуть не проблевавшись.

Стрелки часов спешили к восьми.

— Мара, — представилась она, протянув узкую ладонь в каких-то никелированных псевдо-декадентских перстнях.

— Саша, — я крепко пожал ее тонкий мизинец с чудесным перламутровым рисунком на заостренном ногте.

— Ты как, свободен? — спросил одноклассник.ru.

— Absolutely, — ответил я.

— Ну, что, накатим?

Лет пять не виделись — решили отметить встречу. Северо-западные сумерки сгущались, словно остывающий клейстер. Густо пахло выхлопными газами и цветущей сиренью. Вся эта весенняя поебень подействовала неожиданно, спровоцировав в штанах знакомый зуд и известное напряжение. Давненько у меня не случалось уличных эрекций. И это после случки с Настей. Я вспомнил Генри Миллера, который тайно дрочил на античные статуи Лувра. 

Художнические амбиции мешали жить, как люди, которые не хрен на блюде, заставляя столь яростно глумиться над здоровьем, что к сорока годам я испытал все прелести психических перверсий, включая неудавшийся суицид и вполне удавшиеся глюки.

Одно я знал точно: мой одноглазый дружок (тьфу, какая poshlost!) не зря упирается в крепкую ткань контрафактных джинсов. Уж он-то, безмозглый кровяной насос, изготовился честно попотеть в удушливом скафандре китайского презерватива.

Ну, что? Пока, соблюдая бухарскую традицию, мы бодяжили водку с колой на холостяцкой кухне, за окном бредила белая ночь, это бессонное чудо наших гиперборейских широт. Я декларировал вслух матерные стихи, вероятно, вообразив себя обезумевшей реинкарнацией, как заметил Набоков, какого-нибудь Рембодлера, тогда как парочка сцеплялась в одну причудливую фигуру, откуда торчали: раздвинутые локти, вывернутые колени (или наоборот?), фрагменты девичьих трусов, обрывки ссоры и поцелуи взасос.

Он повторял, как ударенный хером по башке параноик, что «пора, Мара, пора, идти домой, Мара, домой, Мара, идти домой». Мара же никуда идти не хотела и сварливо признавалась, что ревнует его к жене.

Внезапно Мара опустилась на четвереньки, отчаянным жестом порвала его ширинку и стала громко сосать вздыбленный елдак. Закипевший на плите чайник почти взрывался от возбуждения. Я, подобно отставному суфлеру, молча следил за происходящим, спрятавшись за ширмой алкогольного дурмана. Cкорчившись от долгого оргазма, он кончил. Затем неловко попрощался со мной и ушел к жене и родимой кровинке.

А она? Она осталась со мной.

Деловито прополоскав рот водкой: дезинфекция, дескать, мало ли что? — и, жадно выкурив сигарету, предложила не медлить, а отправиться прямо в койку. Я сорвал с нее блузку и укусил ткань сбившегося к горлу бюстгальтера. Но юбку задрать не успел. Она объявила, что «для начала желает отлить и подмыться».

Ждал я недолго.

Вернулась голая и мокрая, походя, не задумываясь, лишив заботливого партнера пикантного удовольствия как бы стыдливо и неуклюже стащить с нее трусы, и, что было особенно неприятно, пахнущая моим мужским шампунем, к стойкому запаху которого я привык. Горькая миндальная отдушка шампуня, которую я прежде даже не замечал, преследовала меня несколько следующих дней.

Покувыркавшись, дабы слегка изучить интимную анатомию друг дружки, мы энергично испробовали несколько популярных позиций.

— Бля, как-то стремно, не втыкает, — задыхалась Мара, да и я не стеснялся:

— Ни черта не чувствую, пролетает, только свист!

После чего наконец-то приладились. В обоих смыслах, о великий, могучий и многозначный русский язык. 

— Вот! То, что надо! — констатировала она.

Всхлипывая и содрогаясь, поцеловала меня взасос и отвернулась к стене:

— Теперь, давай, вдуй! Но только с резинкой.

— Жевательной?

— Нет, с резинкой от трусов!

Она еще, блядь, шутила.

Лежа на правом боку, неумело разорвал блестящую упаковку, раскатал презик по всей длине весьма скромного своего мальчика-с-пальчика (о чем вполне можно было бы сейчас умолчать) и снова проник в нее.

— Мара, блядь такая, не ерзай! Лежи спокойно.

Стержень углубляется в мякоть. И фраза закругляется сама собой. Пора ебать. Как бы вспышка фотоаппарата. Неистребимый душок влагалищного сока вперемешку с отдушкой шампуня (будь он неладен!). Духовность похоти, душок страсти. Между прочим, вы не замечали, что от эпитета «вздыбленный» веет непреходящей пошлостью самопальных порно-открыток, а медицинские термины, вроде пресловутого пениса, звучат циничней, чем бездарные эвфемизмы и самая разнузданная матерщина?

Я ебал слабея (палиндром, спизженный из словаря жаргона).

Поза была оптимальна, ощущения приятны, но не более того. Почему-то всегда ждешь от матушки-природы какого-то фокуса, некой невероятной причуды от... довольно прозаичных, с научной точки зрения, вещей. Долбишь и долбишь мясным поршнем в бесконечный тупик, а гримаса разочарования уже вывернула физиономию навстречу Богу. Ну, что же ты, Jesus Christ Superstar? Где кайф?

Я сразу понял, что Мара, невзирая на юность, принадлежит к той редкой (на самом деле) породе женщин, которым повезло родиться мультиоргазмичными, а проще говоря, блядями. Потому что, когда у тебя оргазм длится часами, оказаться от этого невозможно. С блядями ведь как? Легко и просто. Бывает, что они хамоваты. Зато искренни, и если вдруг поднапрет на передок, живо схватят тебя за яйца и поволокут куда ни попадя, хоть в сортир. Тут уж хочешь, не хочешь, а полезай в кузов. То бишь, в гостеприимную пизденку, никогда не просыхающую щель. И ни отвертишься! Придется выдрючивать из себя если не самого Казанову, то хотя бы среднестатистического сапиенса, способного к тридевятому соитию. Ну, я и старался, изображал из себя мясной отбойный молоток.

Едва ли не каждую минуту она бурно кончала, аранжируя стонами, охами и ахами обманчивую тишину хрущевского муравейника, в то время как сам я тупо и ритмично двигался, превратившись, по-видимому, в этакий секс-агрегат для извлечения непотребного саундтрека, предназначенного для жесткого германского порно. Хорошо еще, что она не орала дурным голосом: Das ist fantastisch! 

Презерватив разве что не дымился от трения, резко воняло ароматизатором и жженой резиной. В боку наметилась тянущая боль, как от суматошного бега за последним автобусом, но я ни хуя не чувствовал. (Замечу в изогнутых, как пенисы, скобках, эта проблема наверняка знакома всякому мужику, злоупотребившему накануне). Достаточно немного хватить лишнего, как что-то ломается в способности извергать семя. Я же принял изрядно на старые дрожжи. Так что награда за неблагодарный, по сути, труд таяла, словно матовая луна в утреннем небе.

Мара, напротив, даже хрюкала от удовольствия и была неутомима, как на марафонской дистанции. Оргазм за оргазмом, в одной и той же изнуряющей позе. Туда-сюда, чуть в бок, чуть вкривь, можно и вращение, одна холера, ебаная кама-сутра.

Я остервенел.

Едкий пот, щедро заливавший мои глаза, искажал доступный тогда обзор реальности: плоскость обклеенной стандартными обоями стены, каштановые волосы, в творческом, бля, беспорядке (затертый, между прочим, оборот — вставлять куда не попадя матерные междометия), лишенная подкожного жира спина с отчетливым рельефом ребер и флейты-позвоночника. Да, едва не забыл: и тонкий, но отчетливый след прошлогоднего купального сезона, треугольник светлой эпидермы, оставшийся от пляжного наряда.

Я возненавидел ее гибкое и отзывчивое тело, проклял всех демонов вожделения, а организм мой все сопротивлялся: единственный, доступный эквивалент рая, маленькая порция спермы и сопутствующий ей залп затерялись, забылись, застряли где-то на пороге наслаждения, — где? — я ощущал себя так, как, вероятно, чувствуют обделенные физиологией женщины, страдающие аноргазмией. Успешно вышли замуж, наделали детей, регулярно или изредка ебутся в супружеской постели, а подобны резиновым куклам, «тренажерам любви», что накачаны смрадным дыханием инвалидов, подыхающих от рака легких.

И все же сравнительно здоровый организм взял верх. Вернее, телесный низ. Тот орган, в котором сконцентрировалась эссенция бытия, от которого, собственно, зависело быть, еб твою мать, или не быть? — начал наливаться силой, как бы толстеть и удлиняться.

Как рассказать о том, что, в принципе, не нуждается в словесных упражнениях графомана? Просто мой хуй будто сросся с ее тугой и вибрирующей щелью, обратившись в какого-то неведомого единосущного мутанта, вроде зверька, с которого содрали живьем шкурку, а затем специально обожгли холодным огнем, рожденным где-то в глубинах Гроба Господня накануне православной Пасхи.

Так вот, в тот самый момент, когда я почти достиг, добрался, дополз до вершины, обозначаемой гнусным медицинским словосочетанием «оргазмическая разрядка», эрекция вдруг изменила мне. Мокрый и обманутый, я лежал в состоянии глубочайшего экзистенциального облома. Полный пиздец. Гитлер капут. Alles.

Само собой, я попытался как-то апеллировать к Маре, взывая к ее блядской совести. Почему бы нам не продолжить общение в ее гостеприимном Роттердаме? Ведь пару часов назад она показала, что прекрасно умеет глотать живчиков. В какой школе училась? Или это как талант: кому-то дано свыше, а кому-то нет, и не старайся. Тут меня понесло, мол, так уж устроен мир, Мара: все, кто имел одну фемину, в некотором смысле родственники. Братья по оружию. То есть по пизде. Или по пищеводу. По толстой кишке. Обмен жизненными соками, эликсирами тайны. Если бы я, допустим, трахнул Марину Влади, то стал бы братом Высоцкого. Перекуем мечи на орал! Я хочу, слышишь, Мара, хочу встретиться со своими братьями в засасывающей полости твоего рта! 

Или — позиция 69, плиз. Задница, жар моих мыслей, кураж моей жизни. Сон мой, тайна моя. Зад-ни-ца: кончик жадного языка свершает движение вниз по чудной ложбине, чтобы проникнуть в точку, где сходятся три удивительных линии. Зад. Ни. Ца. Вот она мерцает передо мной в полумраке: уже хорошо изученная влюбленными глазами. На ощупь, шершавыми подушечками внимательных пальцев. Вкусовыми рецепторами онемевшего от восторга рта.

Никакого сочувствия я от нее не дождался, никакой эмпатии. Глупо ожидать благодарности от поколения, выросшего в смартфоне, но я трендел еще четверть часа, по инерции, еще на что-то надеясь. Она лежала без движения, как выпотрошенный труп, словно кукла вуду, и просто смотрела на меня, будто я артист разговорного жанра, а не сатанинский ебарь, два часа подряд работавший живым поршнем, ублажавшим ее мультяшную вагину. Вот он, эгоцентризм поколения, выбравшего тик-ток. 

— Забавный ты все-таки тип. Хахах! Брат Высоцкого. А еще ты чей брат? Джима Моррисона? Я хочу спать, малыш, — она отодрала голову от подушки и поцеловала меня в пупок, а потом, как сытое и довольное животное, зарылась в одеяло, чтобы захрапеть.

Конечно, я тут же вспомнил видео Тома Петти «Mary Jane’s Last Dance» и попытался как-то реанимировать моего обделенного мальчика-с-пальчика, чтобы воспользоваться спящим телом Мары втихомолку, вообразив себя санитаром морга, куда доставили еще теплую школьницу, расправившуюся с собой при помощи пачки снотворного из-за трагической любви к молодому учителю литературы.

Но... нет, мне ничего не досталось, кроме как отправиться в ванную и утопить экзистенциальный облом в мутной хлорированной воде, где я свернулся эмбрионом и чуть не захлебнулся, как убитый инфарктом брат Высоцкого.