Совесть моего класса

Альтернативная история, антиутопия, YA (старшая школа), 16 +

Глава 3. Темная комната

Колокольный звон разбил уютную атмосферу маленькой светлой кухни. На экране приютившегося на холодильнике телевизора возникло изображение белой капли, – она упала в темноту, от центра разбежались белесые круги. Некоторое время экран светился пульсирующей чернотой.  Ася, как загипнотизированная, смотрела на всплывшее из черноты  предупреждение: «ЛИЦАМ, НЕ ДОСТИГШИМ 18 ЛЕТ ПРОСМОТР ЗАПРЕЩЕН».
Женя дернулась, схватила пульт и надавила на кнопку выключения. Та сработала не сразу, Женя давила снова и снова. Экран погас, но Ася успела заметить проявляющуюся белизну медицинского халата. Женя бросила на нее виноватый взгляд.

– Надо менять батарейки. Так зазеваешься и капец.

Ася кивнула, пробормотала: – Я не смотрю! Никогда не смотрела.

– Да что там смотреть!

Ася заерзала на стуле: – А у тебя будет приступ, если посмотришь?

– Не хочу проверять.

Ася помнила, что одной из причин, по которым Женин дед так долго оставался в Москве, была его уверенность: в тамошней школе внучке быстрее окажут помощь, если у нее начнется приступ «аллергии».

– Ты говорила, Лидии Степановне что-то дали? Когда ей плохо стало.

– Обычное успокоительное. А чем лечить меня? Нет специфического препарата. Потому что, если его изобретут, весь прививочный эффект на нет сойдет Привитые смогут выпить какое-нибудь противоядие, чтоб не начались "угрызения совести", и побить кого-нибудь. 

Ася покусывала губы. Спрашивать о таком было неловко.

– А у тебя было такое, чтоб что-то случилось, и ты начала задыхаться? Ну, не в детстве, а потом уже? В старших классах?

Женя покачала головой: – Пока сильных приступов не было. У меня есть одна фишка. Я знаю, как облегчить приступ.

– Какой?

Женя скривила рот, помолчала.

– Ну, я плачу. Когда плачешь, становится легче.

Ася кивнула.

– А когда тебя оби… когда к тебе приставали в той школе? Ты что делала?

– Что! Ну, вот ревела, что еще тут сделаешь? Старалась от них куда-то спрятаться.

Ася покраснела, уткнула взгляд в ягоды, вписанные в клеточки старой клеенчатой скатерти.

– Это было несправедливо. То, что они делали. Ты не задыхалась от этого?

Женя вздернула плечи, встряхнула руками.

– Ась! Это не то, ну! Тяжелее, когда кому-то делают больно, а ты не можешь помочь. Защитить как-то. Тогда по-настоящему фигово. А когда эти дурочки мне гадости делали, я… у меня не было, нет, – она нервно погладила горло, – нет, у меня не было на это «аллергии».

Ася чувствовала, как все больше жжет щеки, как леденеют пальцы. Женя Шпагина нормально переносит, когда ее унижают.

– А на химии?.. Ты…

Женя снова погладила горло: – Ну, ты тему завела! Нам еще поиграть надо успеть, сегодня дофига задали.

Ася подняла руки: «сдаюсь».

На обеденном столе лежала пластиковая разделочная доска с нарисованными на ней лимонами. Женя покромсала подсохший хлеб, намазала его майонезом, уложила на хлеб тонкие кругляши помидора, розовые лоскуты ветчины, сыр – и накрыла другим хлебным ломтем. Хлопнула дверцей микроволновки. Вытерла руки о полотенце, достала из шкафчика над плитой большой шурщащий пакет, засыпала кофе в кофеварку. Ася сидела, сжавшись от смущения, на табурете, скрестив ноги. Зачем она пытает Женю? Первый раз в гостях – и вдруг эти неуклюжие, бессердечные расспросы. Это все Мишка Шпагин со своим браслетом!

Ася вспоминала дорогу к Жене. Как вышло, что она вообще оказалась в гостях? К Жене явно напрашивался Мишка Корнев.
Дождь заливал площадь, мигали светофоры, машины свистели по дорогам, огибающим площадь. Они с Женей неслись  сквозь зеленые кудрявые дворы за ДК СК, и в сердце у Аси покалывало: надо было позвать Корнева с собой. 

"В следующий раз", – решила Ася.

Ее здорово удивил длинный коридор квартиры – почти от самой двери вдоль стен тянулись книжные стеллажи, высокие, до самого потолка. Маленькая лампа осветила книжные корешки, модели машин, кубик Рубика. Крючков для одежды не было, только настенная ключница в виде домика: из круглого окошка выглядывал латунный пес.

– Здесь раньше дед один жил, – сказала Женя. – Бабули давно уже нет, я маленькая была, когда она умерла. Но я ее немного помню. Тапки на, – Женя наклонилась, бросила к Асе поближе большие мягкие шлепанцы, – плащик давай мне.

Ася с сомнением смотрела на пушистые шлепанцы. Такие в мокрых носках лучше не надевать. Она и не стала. Плащ Женя отнесла в зал, расправила на спинке компьютерного кресла, свое подмокшее пальто, поколебавшись, пристроила к батарее, уложив рукава сверху, так что казалось, черное пальто обхватило батарею и не хочет расставаться.

Ася топталась на пороге.  

– У деда своя комната, – Женя махнула рукой на дверь у дивана, темную дверь с круглой ручкой. – Комната или, я не знаю, кабинет. Что-то среднее. А я на кухне обычно. Или за компом.

Ася бросила  взгляд на большой диван, на бежевый ковер. Пол был пыльный, все здесь выглядело так, будто Женя с дедом как въехали, ни разу не помыли полы. Просто докупили нужные вещи и продолжили жить в обстановке, которую оставили бывшие квартиранты. Напротив дивана стояла «стенка» с сервантом, платяным шкафом и телевизором между ними. Ася видела, что на полках серванта стоит хрусталь, и к стеклу с обратной стороны лепятся фотографии, но лиц на фотографиях рассмотреть не смогла. У балконной двери, скрытой тюлем, стояли горшки с кактусами: Ася узнала высокую эуфорбию, расставившую ветки как классический пустынный кактус из фильмов про индейцев – и пацицереус, похожий на колючий огурец.

– Ну, что ты там?

На кухне, к стене слева, укрытой светлым плиточным «фартуком», лепились прозрачные календари с белыми котиками. Эти белые выцветшие мордочки, розовые ротики, пушистые лапки на крае корзины, увитой голубыми лентами, – и фон был тоже голубой, летне-лазурный, – как бы говорили, что в этом мире ничего плохого произойти не может; это мир белого меха и тихого счастья, плавленого сыра, пушистых тапочек.
В углу помещалась Женина кушетка, подоконник был заставлен стаканами и вазочками, из которых торчали ручки, карандаши, расчески. Обеденный стол у окна, в окне – мрачное небо и покачивающиеся ветки березы.

– Тут я обитаю, – сказала Женя, – сплю тоже тут.

– Почему не в зале?

– А я часто ночью уснуть не могу, встаю, чай пью. Можно телевизор посмотреть. Да и как-то тут поуютнее, – Женя быстро ополоснула руки и поставила кофейник на плиту. – Я люблю быть поближе к еде!

Ася присела на табурет, стопы друг на дружку поставила, чтобы поменьше шлепать по полу мокрыми носками.

– А у тебя есть своя комната?

– Нет, – Ася поежилась, – у нас тоже двушка. Мама с отчимом в комнате, я в зале. И на кухне тоже отчим.

Женя развернулась, опершись попой о край кухонного стола. Посмотрела на Асю длинно и глубоко. Не пронзительно глубоко, как школьный психолог, но как-то по-особому. На Асю никто так раньше не смотрел. Женя смотрела «внутрь» и даже на несколько секунд как будто стала Асей; и знала в эти секунды все, что у Аси в душе. Она, правда, ничего не сказала и отвернулась потом к кофеварке. Ася подышала на пальцы, потерла ладони. Микрволновка дзинькнула, кухня наполнилась запахом плавленого сыра. Как только бутерброды оказались на тарелке перед Асей, та вцепилась в один, и тут только вспомнила, что не помыла руки. Женя налила кофе: Асе в бокал с Королевой-ведьмой из «Белоснежки», и та зачарованно смотрела, как краснеет, нагреваясь, черное яблоко в паучьих пальцах Королевы.

– Фига себе чашка!

– Папа на Новый год дарил.

Женя куснула свой бутерброд, сыр развесил мостик от ее губ к куску хлеба, она оборвала мостик пальцами. Положила бутерброд на тарелку и снова принялась нарезать новые куски.

– Куда штолько? – Ася округлила глаза. – Фы факая говодная?

– Это деду. Надо будет потом отнести.

– Он, правда, прям до ночи на работе? А это законно?

Женя захихикала, прикрыв рот предплечьем.

– Ася! Нет, он… Его там не то чтобы работа держит! Просто при музее у дедов есть свой клуб.

– Что еще за клуб? Типа, клуб пенсионеров?

Женя смеялась так, что чуть не мела волосами по столу. Ася тоже улыбнулась, представила: вечеринка, вино, гормонь,  пенсионерские лихие танцы.

– Нет! Автозаводский клуб уфологов. Прикинь!

– Я и не знала, что у нас такой есть. Это какое-то тайное общество?

Женя пожала плечами: – Получается, да.

Ася бросила взгляд на часы. Ей еще не пора было. Ей еще нескоро будет пора.

– А во сколько ты пойдешь?

– Ну, часов в семь отнесу. 

Ася быстро подсчитала: в семь ее мама уже будет дома. Ася кивнула себе мысленно: улёт, они поедят, в комп поиграют, как раз до шести-семи и досидят, можно будет спокойно идти домой.

– Думаешь, кончилось? –  Женя кивнула на телевизор.

Не дождавшись ответа, она снова взяла в руку пульт, требовательно надавила на кнопку.

Седая дикторша в очках смотрела прмо на Асю. Руки сложены на раскрытой папке, плечи каменные, двигаются только губы и чуть бликуют стекла очков.

–  «Закончился капитальный ремонт Детского мира в Новом городе…», «Ежегодный фестиваль «Мелодии осени» пройдет в Парке Победы; выступят музыкальные группы Автозаводска и  Самарской области; во время фестиваля будет работать выставка, состоится показ спектаклей театральных коллективов…»

– Вот бы съездить, – сказала Женя. – Послушать ваш автозаводский рок.

Ася неуверенно кивнула. – И в Детский мир хочу. Сто лет не была. Там прямо внутри карусель огромная.

– Хочешь покататься?

Но Ася не успела ответить, потому что начался репортаж, и обе уставились на экран. Репортерша в белом плаще, невысокая, кудрявая, стояла на фоне гречишного поля. Она куда-то указывала рукой. Ветер трепал ее кудри, бросал в глаза, и ей приходилось все время отводить волосы от лица. Рядом стоял высокий худой мужик в рыбацкой накидке поверх футболки и камуфляжных штанах.

– Вот здесь, у Южного шоссе, – говорила репортерша, – и были обнаружены так называемые «круги». Это узоры правильной формы, концентрической, – репортерше приходилось перекрикивать ветер, –  кольца и короткие отрезки, хорошо видно, что они соединены между собой.

Кадры съемки с вертолета были впечатляющие. Огромные кольца и дуги сошли с картинок журналов, посвященных научной фантастике.

–  Считается, что такие знаки пришельцы с других планет оставляют в попытке связаться с землянами, передать жизненно важную информацию.

Женя хмурилась, глядя на экран, не выпуская пульт из рук. Ася, наконец, согрелась, согрелись ее ноги в мокрых носках, она задумчиво доедала второй бутерброд; качание веток за окном, шорох несмолкающего дождя убаюкивали ее тревогу.

– Павел Васильевич, – обратилась репортерша к высокому мужику, – как вы думаете, можно считать эти узоры настоящими, или это, скорее, умелая подделка?

– Дядя Паша! – воскликнула Женя, и Ася вздрогнула, тоже прищурилась на экран, – прикинь! Это дедов дружище, дядь Паша Филатов! Он у них главный там, в этом их уфошном клубе. Я сразу и не признала его! Ёлки!

Внизу появилась бегущая строка, представлявшая Жениного знакомого: Павел Филатов, историк, руководитель регионального отделения общественного научно-исследовательского объединения «Астробус».

– Мы исследовали радиомагнитный фон, оказалось, сильно повышен. Стебли примяты у корня равномерно. Когда  используют бочку и шест, ну, когда студенты шалят… колосья тогда сильно выше приминают культуру, неравномерно, места сгиба видно очень хорошо. А здесь, вы сами видите, идеально ровные фигуры. Идеально.

– Что это может значить, Павел Васильевич?

– Я на днях читал лекцию в нашем институте по пиктограммам, – мужик отер бороду, – это очень похоже на пиктограммы. Классика, если можно так сказать.

– А их можно прочитать? Расшифровать? Есть у вас какие-то предположения?

– Предполагать можно, но точно вам сейчас никто не скажет. Надо работать. Надо, если позволят условия, ставить эксперименты.

Женя вздохнула и положила пульт на стол.

– Вот поэтому дед сюда и приехал. Жить не может без таких штук. А Московская область как-то небогата на пиктограммы.

В ее голосе Асе послышалась то ли усмешка, то ли обида.

– Да тут вроде тоже такого не было…

– Было, ты просто не следишь. Да и никто не следит, кроме клуба пенсионеров, – Женя улыбнулась.

– Я думала, вы переехали, потому что тебе было… ну, потому что та школа оказалась фиговой.

– Да, это тоже. Но мы могли бы поменять школу. А вот завезти инопланетян в Москву мы бы не могли, ты понимаешь. Если инопланетяне не идут к моему деду, он идет к инопланетянам. И как он столько лет без них обходился?

Девочки переместились в зал. Там в нише, примыкающей ко входу на кухню, на рабочем столе стоял новый компьютер: белый, большой, бокастый. Ася даже погладила его – почтительно, кончиками пальцев. Монитор казался огромным. Не то, что маленькие школьные мониторы, на которых старшеклассники заставляли черепашку описывать круги, пока не получалось что-то, напоминающее соцветие олимпийских колец.

Женя загрузила игру «Старгейзер», космический симулятор. Сначала Ася думала, что на планетах, куда летит через бездонную черноту их корабль, можно будет высаживаться, ходить и болтать с пришельцами, но оказалось, главная фишка игры – собирать полезные минералы, составлять карту и стыковаться с другими кораблями, чтобы пополнить ресурс. Иногда – уворачиваться от комет. Самыми интересными оказались встречи с кометами, это были напряженные минуты: мигали датчики, выли сирены, жизнь астронавта висела на волоске.

Из-за спин девочек все еще доносился приглушенный голос репортерши, бравшей интервью у местных, видевших на небе Автозаводска космический аппарат.

–  Выходит, если бы инопланетяне действительно прибыли к нам, – подытожила репортерша, – пришлось бы перед входом в контакт найти способ понять: «привитые» они или нет. Может быть, человечеству не стоит так уж торопиться со встречей.

Асин телефон-раскладушка, похожий на черного жука, завозился, задрожал на столе. «Придурок», – высветилось на экране.

–  Это кто еще? – удивилась Женя.

– Никто! Отчим!

И обе почему-то прыснули.

– Пошел он. Еще только полшестого.

Женя сидела на табурете рядом с компьютерным креслом, в котором расположилась Ася. Той предстояла высадка на Марсе, она проверяла показания датчиков, сверяла поступивший от спутника отчет с конспектом Жени – та на Марсе побывала пару дней назад.

– Что теперь будет с химичкой? – пробормотала Женя.

– М-м? – Ася листала конспект.

– На прошлой неделе «бэшки» из 10-го отправили на больничный географию. Теперь химия. Мы останемся без преподов. Прививка это лажа. Учителя должны быть как мы! То есть, как вы. Если они работают с непривитыми, они тоже должны быть непривитыми.

– Может, их прививают как раз потому, что раньше это они нас отправляли на больничный? – неожиданно огрызнулась Ася. – Если бы Львовна, наша бывшая классная, была непривитой, я бы вообще на школу забила. Пока она не поставилась «совестью», лютая была тварь.

Женя удивленно смотрела на Асю: – Ого. Серьезно?

– Да. Смеялась над учениками: ой, а что это вы вместе пришли, вы и спали вместе? Или – а что это ты такая лохматая, Рыкова, ты, может, не умеешь причесываться? Попроси свою соседку, она тебе покажет. Я с Лидкой сидела, та такая была, знаешь. Модница. Она умудрялась всех зацепить, Львовна. Талант был у человека. Вроде ничего такого, кому-то ха-ха, но мне после этого как-то вообще не хотелось там… стихи у доски рассказывать. Хотелось сдохнуть.

– А она когда прививку сделала?

– Когда мы в восьмой класс перешли. – Ася длинно вздохнула. – Всех же заставляли. А она прям долго держалась, отнекивалась, какие-то справки носила. Ну, как и русичка наша, Катя. Но все равно все привились в итоге. Львовна отработала с нами уже нормальная. Пускай бы все вообще люди сделали себе эту идиотскую прививку. И все были бы друг для друга безопасны.

– Так а чего ж она тогда идиотская-то? Получается, хорошая штука?

Ася снова посмотрела на часы. Все еще было пять тридцать.

– Жень, что с часами? Стоят, что ли?

Женя вскинула руку к лицу: –  Да! Прости, я все время на телефоне смотрю! Эти давно не ходят.

Ася тут же вскочила. Отщелкнула крышку телефона.

– Семь пятнадцать! Мама убьет! Я пошла!  –  она на секунду схватила Женю за руку: –  Спасибо! Офигенная игра. И бутеры! Спасибо!

Привалившись к косяку в коридоре, Женя смотрела, как Ася одевается.

– Мама приходит в семь, мне надо быть дома к ее приходу, – Ася поспешно влезала в мокрые кроссовки. –  А ты… не ходи к деду так поздно. Всякие… Вильновы… бухают по садикам… Да и много взрослых придурков непривитых. Не хуже, чем в Москве.

– Только для тебя куплю в кино билет, – напевала Женя, поправляя капюшон Асиного плаща. – Только для тебя я прилечу на НЛО…

##

Негромко бормотал с тумбочки маленький телевизор. Обычно Миша Корнев смотрел музыкальный канал, но сегодня его потянуло на новости.

«По данным Телеметео, ливни прекратятся, но температура воздуха значительно снизится. К Самарской области приближается влажный, холодный циклон. Температура в Автозаводске упадет до +6°...+9°С».

Миша сидел за компьютером, не снимая школьной формы. Вводил запрос в поисковик локальной сети: «привитый не носит браслет».

Никаких причин для этого не было. Если браслет привитого ломался, его заменяли по первому требованию. Если кто-то нападал на привитого, чип, встроенный в браслет, подавал сигнал в местный участок, а камеры, которые были в Автозаводске практически на каждом фонарном столбе, отправляли съемку в отделения милиции. Выезжал наряд. Города Федерации не избавились от преступности совсем, но число преступлений сильно сократилось. Ходить вечером все еще могло быть опасно – старшее поколение избегало вакцинации, опасаясь новых вспышек Детских войн и угрозы, исходящей от непривитых подростков. Человечеству предоставлялась возможность сознательного выбора. Принудительно прививали только совершивших преступление и осужденных. Стопроцентный иммунитет населения к агрессии все еще оставался в будущем.

«Министр юстиции Елизавета Нефедова получила второй компонент СОВЕСТи», – встречал Миша новостные сообщения в локалке, – «Иммунолог Захар Байков рассказал о генетическом импринтинге «Совести»: в шестом поколении привитых граждан ожидается проявление всех признаков привитого организма».

«Тогда уже не надо будет никого специально прививать, – писал пользователь под ником Suprakarma, – но хорошо б это было повсеместно! во всех регионах».

«Звучит странно, – писал Кротик, – а те, кто не хотел прививаться поколениями? Все эти  отказники династические, их будут наконец-то прививать принудительно?»

Миша вернулся на домашнюю страницу и ввел новый запрос в строку поиска: «аллергия на металл браслета».

 Об аллергических реакциях на металл, из которого изготавливались браслеты, не сообщалось. У Кати Перовой, новой классной 11-го "А", не было причин не носить браслет. Прививают всех учителей… Если ты учитель или врач – ты привит. Все просто.

– Почему! – Миша ударил мышью по столешнице. – Почему! Ты! Не носишь! Браслет!

В дверь позвонили. Миша поспешно свернул «окна» и раздраженно прошлепал к входной двери.

– Здрасьте! Явился! Где носило тебя?

Оказалось, Саша Лапин после школы домой не заходил. Короткое черное пальто промокло насквозь. Лапин повесил его на вешалку, прямо поверх Мишиной ветровки. Вообще Лапин выглядел растерянно, как будто не очень понимал, где находится. Он прошел в Мишину комнату, оставляя на полу влажные следы.

–  Мать, короче, говорит, что химичка написывает родителям про то, какие мы уроды. Она хочет, чтоб Вильнов прошел тест на эмпатичность. Че делать, Миш? Я ведь тоже над ней ржал!

Лапин плюхнулся мокрой задницей на диван, Миша занял табурет у стола.

– Ты-то при чем? Ты ж ниче не сделал.

– Ну, я и ему не сказал ничего. Вильнову. Не остановил. И раньше я ее тоже доставал. Ну, типа в шутку. Но для нее это не шутки...

Мать Лапина работала администратором в медицинском центре «Панацея» у  Площади Свободы. А еще она состояла в родительском совете и всегда все знала о том, что происходит в школе.

–  Нет никаких тестов на эмпатию, чел! – Миша дружески пнул Лапинскую ногу, – даже ноги у Лапина сейчас выглядели как-то по-особому беззащитно, растерянно развернуты ступни.

– Она просто гонит. Нет, – Миша вскинул руки, – я не говорю, что ржать над ней было нормально! Но вот это, что она сейчас делает… Ну, ушла и ушла, найди себе, блин, другую работу!

– Какую.

– Не знаю… Вообще, она, кажется, на пенсии? Сколько ей лет?

– Миш, ты че, – Лапин вскинул глаза, взгляд был осуждающий. – Ей лет пятьдесят. Какая пенсия? Че, кем она теперь будет работать?

– Ну, можно же пойти в частную школу. Где мало детей. И зарплата повыше.

– Может, у нее вот здесь уже школа, –  Лапин чиркнул по горлу ребром ладони, –  откуда мне знать! –  он упер локти в колени, сцепил к руки, доверительно потянулся к Мише.

– Я так понял, она хочет наказать Серого, короче. И все для этого сделает. Мать как-то не рассуждала о том, какую Степаша ищет работу. Она точно сказала: с Вильнова теперь не слезут.

Миша принялся ходить по комнате, как делал всегда, когда был чем-то обеспокоен. Думал о раннепривитой Жене Шпагиной. Вот, ее привили, когда она была совсем мелкая – и что вышло?

Подростков после «бума» десятилетней давности теперь прививали только в крайних случаях, когда ожидаемая польза превышала риск. На детский организм «совесть» оказывала разрушительное воздействие. Аллергии, летальный исход – он об этом вдосталь начитался в локалке. Когда стало ясно, что детям, ради успокоения которых прививка и была разработана, она не подходит, срок вакцинации перенесли на достижение совершеннолетия. Агрессивные подростки дожидались своего срока в колониях, которые располагались за пределами городов и назывались мирно и поэтично: «Сады». Условия содержания там были строгие. Никто не хотел попасть в «Сад». И никто не хотел быть привитым насильно. Считалось, что те, кому назначают принудительную вакцинацию, переносят «совесть» гораздо тяжелее, чем те, кто прививается по собственному желанию. Когда об этом как-то зашла речь в классе, еще при Львовне, и Миша сказал, что он – против того, чтобы за человека решали, Львовна пошутила в ее непередаваемой манере: раз Корнев не хочет прививаться, значит, у него есть «грешки». 
Есть у тебя грехи? Почему ты не хочешь прививаться, – ты что-то скрываешь? А если у тебя душа чиста, то почему бы не сделать прививку?

Примерно на неделю после той беседы за Мишей закрепилась кличка «Мишка Грех», – и закреплял ее Серега Вильнов; кличка отвалилась, когда Миша бросил в Вильнова пенал, и вместо лица Вильнова разбил окно. Львовна испугалась и почти умоляла их угомониться. Извинилась перед Мишей, и, заодно, перед всем классом. «Ашки» тогда так изумились этому ее поступку, что ссоры между ними надолго утихли.
Набегавшись по комнате, Миша открыл было рот, чтобы усомниться в твердости намерений химички, но его прервал джингл, донесшийся из динамиков телевизора. Гулкий звон колоколов предвещал выход специального выпуска.

Большая белая капля упала в темноту, по темноте разбежались круги. Мальчики переглянулись. Рука Миши дернулась к пульту и замерла.

Всплыло предупреждение: «ЛИЦАМ, НЕ ДОСТИГШИМ 18 ЛЕТ ПРОСМОТР ЗАПРЕЩЕН».

По горлу Лапина прокатился сухой глоток. Миша почему-то ждал, когда тот скажет: выключай!

– Ты что, никогда не видел? – просипел Лапин.

– Нет! – голос у Миши подпрыгивал, когда тот был чем-то взволнован. – Там 18+, чувак!

– Ну ты и степаша, – Лапин облизнул губы. – Давай посмотрим.

– Чего-о? Зачем?

Лапин снова облизнулся: – Ну давай. Просто посмотрим и все.

И Миша почему-то убрал руку от пульта.

Когда темнота рассеялась, они увидели комнату. Маленькую, точно как та, в которой они сидели. Комната была квадратной, границы черных стен обозначали стоявшие возле них люди в белых халатах. Их было трое. У стены прямо напротив стояла кушетка, на ней сидел человек. Камера дала крупный план: водянистые от долгого плача прозрачные глаза. Искривленные, искусанные губы.

Миша шумно вздохнул, закрыл глаза и вдруг резко наклонился, прижался животом к коленям.

– Вот дерьмо…

Лапин смотрел прямо на экран, взгляд его был затуманенным, рот чуть приоткрыт. Миша выпрямился.

– Зач-чем, блин, – прошипел Миша. – Начерта мы это смотрим?

Лапин не ответил. Они видели, как на щиколотках, запястьях и вокруг пояса осужденного застегнули широкие ремни. Врач – в маске, лица не видно, и в перчатках, рук не видно тоже, невозможно с точностью определить, кто исполняет обязанности палача, мужчина или женщина, – ввел осужденному фатальную, омега-дозу «совести».

Мужчина остался сидеть на кушетке. Врачи выкатили из комнаты столик с пробирками, штатив; камера переключилась. Теперь осужденного показывали чуть сбоку, работала камера, находившаяся непосредственно в темной комнате.

Миша смотрел из-за пальцев, как смотрел бы ужастик, который нес и не принес ему Лапин. А Лапин смотрел, не отрываясь и, кажется, не дыша. На его лбу выступил пот.

Стены комнаты были мягкие. Они заглушали крики осужденного.

– Как можно хотеть сделать прививку, если от нее люди вот так умирают, – прошептал Миша.

– Так это не прививка.

Они говорили тихо, очень тихо, продолжая следить за происходящим.

– Это же омега-доза, чел. А у нормальных привитых не будет “мук совести” и даже “угрызений”, потому что они же не сделают ничего такого… Не смогут!

– Капец… Блин! Вот уроды!

– Это он был реальный урод, – Лапин, наконец, оторвал взгляд от экрана, – Шитов. он караулил людей на автобусных остановках. Женщин. Поздно вечером, ловил одиночек. Ничего не чувствовал, когда убивал их. Ты что! Я всю его историю знаю.

Миша смотрел на блестящее от пота, но как будто безразличное лицо Лапина, на то, как тот рассеянно чешет верхнюю губу.

– Слышь, че. Мне было норм, когда Вильнов издевался над ней.

Человеческое тело в глубине экрана билось в ремнях.

– Саша, блин! Стёпа – привитая! Серега ничего такого не сделал! Шутки тупые, мерзкие даже, но не более! Он ее лично не оскорблял!

– Да он же знал, какая она. Знал, что она уже капец задерганная. И все равно не прекращал. Он бы продолжил. Его возбуждало, что она ну, бесится. Что он может ее напугать. Вывести из себя. Чел, ему нравилось ее доводить.

– Тебе тоже?

– Не знаю, – Лапин вытер о брюки вспотевшие ладони. – Но я чёт вообще не хочу, чтобы мне такое нравилось.

Они смотрели, как человек бьется головой о стену, пока голос из динамика, спрятанного в каком-то из углов комнаты, зачитывает список преступлений, которые он совершил. Смотрели, как он царапает грудь и умирает. Выглядело так, что будто бы от сердечного приступа.

– Говорят, один чел расковырял себе грудь и достал сердце, – доверительно сообщает Лапин. – А еще один попытался перегрызть себе вены, но у него тоже сердце раньше остановилось.

– Саш, ну все, хватит. Дичь какая.

Экран погас. Засветился снова: из осеннего тумана выплыло здание знакомой всем автозаводчанам Башни, особого здания в Медгородке, где проводились казни. Клены, желтые листья, мокрый асфальт, дорога к главному корпусу; заиграла, все возрастая, победная музыка. Голос диктора говорил о том, сколько матерей сейчас вздохнуло с облегчением, сколько сердец задрожало от осознания свершившейся справедливости. Миша выключил телевизор.

– Может и дичь, – согласился Лапин. – Но, может, и нет. – Он развернулся к Мише: – Ну, типа, просто подумай: если бы Шитова привили после того, как он окончил школу, он просто не смог бы ничего этого делать! Он бы забился в припадке, если б че-то такое захотел. Даже если он психопат, даже если у него вся химия мозга шиворот-навыворот…

– Ну, не знаю…

– В этом есть смысл, чувак.

Миша заторможено смотрел в темный экран и даже не заметил, что Лапина в комнате уже нет, что он шуршит, обуваясь, в коридоре.

– Миш, я ушел!

Хлопнула дверь. Мише казалось, в темный экран въелся призрачный отпечаток белой капли.  Он жалел, что наблюдал за казнью человека. Первый раз в жизни – и зачем? Лучше бы они и правда поджарили в микроволновке поп-корн и посмотрели ужастик. Хотя бы переключились на музыкальный канал. Почему нет?

«Потому что Сереге Вильнову крышка. Потому что химичка этого так не оставит».

Спокойная жизнь 11-го «А» подходила к концу.