Дороги (часть вторая)

Полтора месяца в тесном, вонючем бараке, полном вшей и блох. Потом снова осмотр, перепись. Дорога. В этот раз путь был короче — Восточная Пруссия. Место под названием Добрино, недалеко от Полесска.

Огромный лагерь военнопленных. И мы — лоскуты с белой каймой и синими буквами «OST». Остарбайтеры. Все вместе. Разделённые зубьями колючей проволоки.
Нам предстояло работать на полях. Чистить и кормить скот, сажать, полоть, собирать урожай. Мы стали рабочей силой: бесплатной и безправной.  И так же – легко заменяемой.

Нам присвоили номера и поселили в небольшую комнату в огромном сером бараке, пахнущем карболкой, болью и давно немытыми телами. Мы делили комнату вместе с семьёй из Ленинграда: женщина и двое её малолетних сыновей.

У нас отобрали всё, даже наши имена, заменив их на номер на груди. Маша, Петя, Саша, отец — все должны были работать. Даже мама — несмотря на нуждающегося в ней грудничка. Попала в услужение к богатой немецкой семье — стирать и убирать. Мне досталось присматривать за Танюшкой. Пока мы были бесполезны – лишние рты. И оставались сами по себе. Наше детство росло вместе с нами за колючей проволокой.

Лишь когда на лагерь опускалась ночь, расчерченная яркими лучами мощных прожекторов, мы собирались вместе, под крышей серого барака, на время ставшего нашим домом. Пусть в тесноте, но самое главное — вместе.

С едой по-прежнему было плохо. Голодно. За труд не платили. Пищу давали такую, что её и едой назвать было сложно. Ровно столько, чтобы не умереть, чтобы хватало сил выходить на работу. Мы быстро съедали свой паёк, всё до последней крошки, и голодными шли спать. Мне, Тане и маленькому Мише паёк не полагался. Мы не работали. Папа и мама делили на нас свои порции. Я часто замечала, как Петя что-нибудь оставлял от ужина, быстро пряча в карман. Он был скрытным, но его скрытность помогла нам выжить.

В один из дней всех, как обычно, подняли на работу рано. К полудню ждали важного гостя. Весь лагерь гудел. Сегодня всех заставили работать на территории. Все чистили, мыли, мели, что-то приколачивали, красили. Стараясь усладить взор большого начальства. Для гостя приготовили подарок. Вороной, с лоснящейся шкурой — жеребец. Оказалось, самой большой страстью гостя были лошади. Дорогие, породистые. За месяц до его прибытия в конюшню доставили чистокровного жеребца. Но конь оказался норовистый, с повадками как у чёрта. Не знаю, кто смог накинуть на него узду, но сейчас его пытались удержать за поводья сразу трое рослых солдат. Конь вставал на дыбы, храпел и нервно косил глазом. Один из солдат получил копытом в плечо, упал, пополз. 

Чёрная бестия мотала головой, стараясь вырвать поводья из рук солдат.

Петька с остальными ребятами стоял у забора и смотрел на это представление. Его губы кривила довольная ухмылка, которую, на его счастье, в этой суматохе никто не заметил. Тот солдат, что получил удар копытом, бросился за длинным хлыстом, чтобы отплатить коню болью. Он уже замахнулся, когда между конём и плетью  встал Петька. Выставив вперёд обе руки, он что-то кричал, но получил удар кулаком в лицо. Кровь потекла из разбитого носа и губы, но он не отступил. Развернулся к коню и схватился руками за поводья. Конь ещё раз вскинулся вверх, угрожая размозжить Петькину голову тяжёлым копытом, и вдруг встал, продолжая нервно всхрапывать и дёргать ушами. Петька пошарил в кармане и вытащил лакомство. Конь потянулся губами к протянутой детской ладони. Петька что-то зашептал ему на ухо — животное фыркало, но слушало. Почувствовав, что конь успокоился, Петька похлопал его по чёрной лоснящейся шее  и спокойно вывел на середину загона. Маленький Петькин секрет стал нашим спасением.

Гость — высокий, в белых перчатках, с хлыстом — стоял у машины. Наблюдал. Он посмотрел на Петьку, на коня, снова на Петьку.

— Dieser.

Так Петька стал работать на конюшне и получать за это молоко и хлеб.

Дни в лагере бежали за днями. Не отличаясь один от другого. Такие же серые, как и стены нашего барака. Чаще всего они приносили разочарование, но иногда — нежданную радость. Как тот рождественский недоеденный пирог, который маме разрешили забрать за хорошую работу. Или красную нижнюю юбку, что разонравилась хозяйке, а нам с Таней мама из неё сшила платья. Но случались и чёрные дни, очень чёрные. Наполненные невыносимой болью.

Как-то раз, когда я играла с Танюшкой и другими детьми возле нашего барака, мы услышали музыку. Кто-то наигрывал на губной гармошке — очень легко. Какую-то весёлую песенку. Это звучало так странно для этого места и в то же время так прекрасно. Я первой решилась посмотреть.

Под окном дома, где были мастерские, я остановилась. Музыка лилась оттуда. Но, кажется, я не слишком пряталась и меня заметили. Из окна показалось улыбающееся лицо немецкого солдата. Он показал гармошку, на которой играл, затем пробежался по ней губами, извлекая звук, и поманил меня рукой. И тут же пропал, чтобы вскоре снова появиться и показать конфету.

Яркий красный фантик сразу завладел моим вниманием. Я смутно помнила, что это такое. Кажется, что-то сладкое, невообразимо вкусное, из другой, далёкой жизни. Ноги сами понесли меня к этому добродушно улыбающемуся человеку. Танюшка семенила за мной, не отставая. За нами робко шли остальные дети.

Я протянула руку в надежде получить обещанную конфету.

В этот момент из окна вылетел тяжёлый кузнечный молот, брошенный руками того улыбающегося человека. Молот попал мне прямо в ногу, кость хрустнула. Боль, слепящая, яркая, — обожгла. Я упала и провалилась в темноту. С переломанной ногой я пролежала в бараке полгода. У мамы за это время прибавилось седины.

К январю 1945 года небо над Куршским заливом ожило — окрасилось частыми вспышками. Начиналось наступление наших войск. Немцы в спешке отступали.

Тех, кому не повезло, грузили в эшелоны и гнали вглубь страны. Военнопленных расстреливали.

Мы сидели в бараке и не знали, чего ждать. Соседний барак горел. До нас долетали крики — но быстро смолкали, уступая место хрусту огня, пожирающему дерево. Тянуло едким дымом.

Вдруг дверь нашего барака распахнулась. На пороге — солдат. Наш. Родной.

— Все на выход! У вас полчаса. Собирайтесь и уходите как можно дальше. Здесь сейчас будет бой.

Собирайтесь? Нам нечего было брать с собой.

И не было времени на радость. Люди выходили из ненавистного барака и бежали — в лес, в поле, спасаясь. Серые, голодные, плохо одетые, но живые. Предстоял долгий обратный путь. Самим. По дорогам, изуродованным войной. Путь домой.

В поле отец смог поймать лошадь из разбежавшихся с немецких конюшен. Меня, с плохо зажившей ногой, и маленькую Танюшку посадили верхом, примотав  тряпьём и тронулись. По дороге встречали таких же, как мы, — спасающихся от смерти, идущих на родину. В первом населённом пункте, занятом советскими войсками, мы разделились. Отец и Маша решили идти на фронт. Маша, милая, добрая Маша, семнадцати лет отроду, — сестрой милосердия. Мы обнялись, поплакали и расстались. Дальше идти предстояло самим. И мы шли. Дороги Польши, Прибалтики — везде остался наш след. На шоссе мы нашли и забрали себе детскую коляску, лаковые бока, обитую изнутри розовым атласом. Как оказалось, подарок судьбы.

Мама смогла выдохнуть: теперь Миша, подросший, не висел на её руках, а спал в тепле коляски. Правда, позже её пришлось обменять на хлеб. Целый мешок сухарей. Это было для нас важнее.

На границе Прибалтики и России пришлось задержаться — долго выправляли документы. Мы ждали терпеливо, вместе со всеми. Вот где пригодились сухари. И спасли.

Наконец с бумагами разобрались, и мы снова оказались в поезде. Мест в закрытых вагонах не было. Мама, я, Танюшка, Петя и Саша разместились на открытой платформе. Мы возвращались домой. Шёл февраль 1945. Как мы выжили — не знает никто. Замёрзшие, синие от ледяного ветра, мы добрались до станции Луга Ленинградской области. Ещё одна остановка и последняя пересадка перед возвращением домой в Новгород. Нас пустил погреться станционный смотритель. После ужасного холода тепло сторожки подействовало на нас усыпляюще — все замертво упали и уснули прямо на полу. Только мама, оставив нас ненадолго, побежала узнавать о поезде, идущем в Новгород, пропустить который она не хотела. 

Все крепко спали, когда она вернулась. 

— Скорее, вставайте, поезд сейчас отходит, я договорилась, чтобы нас взяли. Да просыпайтесь же. — Она трясла мальчиков за плечи. Мы кое-как разлепили глаза, Танюшка что-то бормотала, сонно причмокивала губами, Миша кашлял. Наконец мы поднялись и пошли вслед за мамой, несущей на руках Мишу.

Снова открытая платформа. Снова холод.

— Потерпите, потерпите, мои хорошие, скоро будем дома. Мальчики, а где мешок с сухарями?

Спросонья мы оставили его на полу в сторожке обходчика. Поезд вздрогнул и тронулся.

Петька перемахнул через деревянный борт платформы обратно на перрон.

— Петя!

— Я догоню, мама.

Следом на перрон спрыгнул Саша.

— Я присмотрю за ним, мама, — услышали мы сквозь ветер и снег. Поезд набирал скорость.

В Новгород мы прибыли глубоко за полночь. Темно, холодно, и ничего, что хотя бы отдалённо напоминало наш прежний дом. Надо сказать, что город и на город походил с трудом. С отходом немецких войск в нём не осталось почти ничего, кроме нескольких десятков уцелевших зданий. Миша горел огнём на руках у мамы. Он уже почти не кашлял. Маме надо было устроить нас на ночлег, а самой вернуться на вокзал — встретить Сашу и Петю.

Недалеко щерилось остатками белых колонн здание дворянского собрания. Полууцелевшее, но способное защитить от снега и ветра. В его подвале выживали такие же, как и мы, возвращающиеся домой жители. 

Мама усадила Танюшку, сунула Мишу мне в руки и ушла, наказав ждать тут, чего бы нам это ни стоило.

Я держала Мишу, как велела мама, стараясь согреть его своим дыханием. Уставшая Танюшка спала. Тело Миши вдруг затряслось, он захрипел и обмяк. Я прижала его ещё крепче — так сильно, насколько смогла. Его ручка откинулась и повисла, безвольно, словно Миша был игрушкой. 

— Девочка, он умер, — услышала я голос незнакомой мне женщины.

— Нет, нет, нет, — затараторила я и прижала Мишу к себе ещё сильнее. Сколько прошло времени — не знаю. Помню только: руки стали свинцовыми. Но я их не опустила.

Вернулась мама вместе с мальчиками. Но Миша их не дождался, ушёл. Тихо, незаметно. Как ангел. Так уходили тогда многие.

На следующий день мама встретила знакомого — когда-то отец работал вместе с ним на железной дороге. У него была вырыта землянка. В ней он и предложил остановиться на время.  Мир не без добрых людей, так любил повторять отец.

Надо было похоронить Мишу. Земля мёрзлая — без инструмента её не пробить, не пронять. Решено было отложить похороны на несколько дней, а пока закопали Мишино тело в снег, рядом с землянкой.

Человек предполагает, а Господь располагает. Что это значит, я поняла потом, через много лет. Но тогда, когда наконец дошли руки до похорон, хоронить уже было почти нечего. Голодные крысы успели обглодать его до неузнаваемости. Съели его лицо. И я больше не помню, как он выглядел.

Страшно.

Вскоре война закончилась. С фронта вернулся отец. Однажды просто появился на пороге.

— Вера, я вернулся.

Были слёзы. И объятия. Позже приехала и Маша.

А потом была жизнь. И дом с садом, и яблоки с веток падали, но не пропадали — мама варила из них варенье.

Но главное — мы. Живые. Вместе.
Только Миша не попробовал. Не успел.