Запах бабушкиного погреба. Часть 2

И ударила. Лом вошёл в стык двух труб — туда, где изгиб расходился в стороны, как разведённые плечи. Соединение лопнуло с мокрым хрустом, будто лом прошёл сквозь хрящ. Труба дрогнула, издала низкий, протяжный звук. Шурка ударила снова. Ещё. Ещё. Трубу разорвало.

Из дыры выпал комок бурой слизи. За ним большой мокрый кусок ткани, свёрнутый в форме рукава. Рукав от старой вельветовой пижамы, серо-синий. За ним посыпались пуговицы из пластмассы под кость, много пуговиц. Это пуговицы с казённых стариковских пижам. Потом выпали очки. Несколько пар. Металлические, с тонкой оправой, одно стекло целое, другое разбито. Дужка погнута, будто скрутили и смяли. На стёклах — что-то засохшее бурое. Я не стала приглядываться.

Потом — мокрый женский платок. Обрывок нательной рубашки с вшитым на груди карманом. Из кармана торчал огрызок карандаша. Раздавленная туфля. Женская, чёрная, на маленьком каблуке, с прокусанной кожаной стелькой. Разнообразные части старомодных мужских сандалий.

Шурка бросила лом.

— Звони заказчику, — сказала она. — Пусть приезжает!

— Пойдём наверх, — сказала я, прихватывая лом с собой. — Поглядим, что там.

Поднялись на первый этаж. Тишина. Двери в санузлы приоткрыты — будто ждали. Зашли в первую ванную. Плитка серо-зелёная, в швах ржавчина. Зеркало в паутине трещин. На краю раковины — зубные протезы. Верхняя челюсть, фарфоровая, аккуратная. Нижней не было. Будто кто-то успел снять верхнюю — и пропал.

В третьем санузле стояли алюминиевые ходунки. Не у стены — вплотную к унитазу. Человек дошёл, оперся. Ходунки стояли ровно. Не упали. У входа в одну из кабинок — войлочные тапочки. Носами к двери. На трубе под раковиной слуховой аппарат. Зацепился ремешком. Корпус треснут.

Шурка присела, вглядываясь в ободок последнего унитаза. Седые волосы — не одна прядь, а целый клок, будто кто-то вцепился и рванул, оставляя на эмали тёмные, вязкие капли. Будто голову не просто прижимали — её тянули вниз, с силой, до хруста, будто проверяли, насколько легко можно оторвать.

— Шур, не подходи!

Шурка не послушалась. Или не услышала. Из ближайшей фаянсовой чаши бесшумно выпрыгнул очистной пиг — скребок для прочистки трубопроводов. Его центральная часть, разбухшая от налёта и окислов, хищно метнулась прямиком в Шурку. Вокруг веером расходились проволочные щётки и манжеты — точно суставчатые пальцы, каждый из которых оканчивался жёсткими щетинками, похожими на когти. Железяки двигались не плавно, а рывками, каждое движение давалось через судорожное усилие, через скрежет внутри труб.

Я вросла в пол. В горле пересохло, и первый крик застрял где-то посередине, вышел не воплем, а хриплым, беспомощным звуком.

Пиг вцепился в каску Шурки — не мягко, а с хрустом, будто проверяя прочность. Проволочные «пальцы» сомкнулись на пластике, впились когтями, и я услышала этот звук — сухой, резкий, как треск кости. Шурка дёрнулась, побелела, как полотно, и схватилась рукой за полотенцесушитель — пальцы впились в холодный металл.

Я метнулась к Шурке, протянула руку, но тут же отдёрнула: проволочные «пальцы» пига щёлкнули в сантиметре от моих — резко, как челюсти.

— Держись! — заорала я, и голос наконец прорвался, громкий, надтреснутый, чужой. — Не отпускай!

Пиг тянул Шурку вниз, настойчиво, рывками, прямо в глотку трубопровода, дышавшую едким сероводородом. Манжеты сжимались, проволочные лучи изгибались, подстраиваясь под форму каски, словно щупальца, которые учатся обнимать жертву. Шурку повело вниз, ноги заскользили по мокрому полу, и она закричала — не от боли, а от ужаса, потому что поняла: ещё секунда, и она сдастся.

Я шарила взглядом по комнате, цепляясь за каждую мелочь, как за соломинку. На полке — ржавый разводной ключ. Я сорвала его, не чувствуя веса, и, не думая, рубанула им по проволочным лучам. Металл звякнул о металл — сухо, звонко, почти издевательски, будто смеялся надо мной. Щётки даже не прогнулись, только злее вцепились.

И снова выручил лом. Я сунула его между манжетой и каской — пыталась поддеть, раздвинуть эти железные пальцы. Они пружинили, изгибались, будто смеялись над моими усилиями, но на секунду ослабили хватку — как раз когда оборвался ремешок каски под Шуркиным подбородком.

Каска пошла трещинами, и наконец разлетелась на куски. Присоски манжеты раздавили крепкую пластмассу, невольно освобождая Шурку от своего смертельного захвата. Щётки впивались в осколки, црапали их, будто пытались удержать даже обломки.

Если бы каска уцелела, если бы ремешок выдержал — Шурка бы пропала. Я видела, как пиг напрягся, как проволочные пальцы дрогнули перед новым броском. Ему не хватило одного мгновения. Инерция отбросила Шурку назад, она налетела на меня, и мы вместе врезались в стену. Я обхватила её, прижала к себе, подальше от этого проклятого пига.

Мы сидели на полу, прижавшись к стене. Шурка дрожала — мелко, неудержимо, всем телом. Я держала её за плечи и чувствовала, как эта дрожь передаётся мне.

— В этой тетрадке всё правда! — одними губами прошептала Шурка, не отводя взгляда от чаши унитаза. — Любого старика эта скотина утащит, как пёрышко. Ужас, Вер! Я думала, такое только в фильмах бывает.

— Шур, давай так дальше думать, — взмолилась я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Иначе свихнёмся.

— А ты его разглядела? — она наконец посмотрела на меня, и в её глазах был не просто страх — там была просьба: скажи, что я не сошла с ума. Скажи, что ты тоже это видела. Что это не игра света, не усталость, не бред.

Я кивнула. Потому что видела. Потому что разглядела до последней ржавой щетинки.

Ноги не держали. Я поднялась, цепляясь за стену, помогла встать Шурке. Она прижимала к груди забинтованную руку и морщилась. Мы вышли на крыльцо. Солнце било в глаза, тёплый сентябрь пах травой и дубовыми листьями. Будто ничего не было. Я достала телефон. Пальцы не слушались — дважды промахнулась мимо кнопки вызова.

Заказчик взял трубку не сразу. Пришлось подождать.

— Да!

— Мы отказываемся.

— От чего?

— От ремонта приюта.

— Кто это мы?

— Мы с напарницей, — я посмотрела на Шурку. — Мы с ней всегда вместе работаем.

— Зачем тебе напарница? — недовольно бросил заказчик. — Там работы — ведро краски размазать.

— Дело не в краске, а в трубах, — сказала я. — Они не ремонтопригодны.

— Что? — брезгливо переспросил заказчик. — Говори проще!

— Могу проще, — сказала я. — Мы труб боимся. И от ремонта мы отказываемся.

— Торгуешься, значит? — процедил заказчик. — Я думал, ты умнее. Сейчас приеду.

Он повесил трубку.

Прилетел через час. Опять с охранником.

— Показывайте!

Мы спустились в подвал. Я шла первой, Шурка — за мной, мужики — за Шуркой. Открыли металлическую дверь. А там чисто. Никаких разрушений: трубы стояли целые. Кругом порядок. А лом лежал у стены, как и до нас.

— Ну? — спросил заказчик.

— Не знаю, — сказала я беспомощно и посмотрела на Шурку. Та недоуменно пожала плечами.

— А я знаю, — усмехнулся заказчик. — Захотели больше содрать! Твари неблагодарные! Это тебя твоя напарница надоумила?

Он резко развернулся и ударил Шурку. Ладонью по лицу, коротко, зло. Шурка отшатнулась. Кровь выступила на губе. Да что же сегодня на неё все шишки валятся? Бедная моя Шурка!

— Пошли наверх! — рявкнул заказчик. — Я тебя предупреждал — не умничай, крась в темпе! А ты срубить решила!

— Мне лишнего не надо, — сказала я.

— Вообще ничего не получите! — не утихал заказчик. — А за то, что я тут ваши дела решаю, — квартиры свои отдадите. Иначе обеих тут положу!

Охранник достал пистолет. Посмотрел на заказчика.

— Погоди, — сказал тот и повернулся ко мне. — Согласны? Раз, два…

— Согласны, — выдохнула я. — Согласны.

— Сразу умнеть стали, — сказал заказчик. Охранник убрал пистолет.

Поднялись наверх. Тишина и покой. Зашли в первую ванную. На раковине лежал женский гребень. На нём седые волосы. Заказчик брезгливо поморщился.

— Пойдём в другой!

Нашли единственный санузел без личных вещей. Заказчик подошёл к крану, открыл вентиль. Воды не было.

— Воду починишь, — он впился в моё лицо острым, безжалостным взглядом.

Заказчик повернулся к унитазу, нажал слив. Воды не было. Нажал ещё раз. Из фаянсовой чаши вылетел свистящий сантехнический трос — гибкий, стальной, ребристый, в ржавых наростах и буром налёте. На конце — четырёхлапый захват из калёной проволоки, раздвинутый, как ладонь с когтями. За ним, по всей длине троса, бежали проволочные щётки и манжеты — расходящиеся от оси лучами, суставчатые, в окислах, будто кольчатый хребет ящера.

Наконечник вошёл заказчику в шею — сбоку, под ухом. Кровь брызнула тонкой, яркой струёй, попала на плитку, на зеркало, на белую эмаль раковины. Заказчик захрипел, опёрся о стену. Трос не остановился: проволочные лапы наконечника разомкнулись внутри раны, раздвинули ткани, зацепили сухожилия — и потянули.

Кровь хлынула гуще, потемнела, пошла пузырями. Трос наматывался, как катушка: виток за витком входил в шею, и с каждым витком манжеты и щётки, идущие следом, впивались в кожу, в мышцы, раздирая их на тонкие, мокрые лоскуты.

Четыре проволочные лапы сомкнулись на позвонках — хрустнуло, тихо, как ломается скорлупа, — и голова заказчика погрузилась в фаянсовое чрево первой, накренившись, будто кивнула в знак согласия. За ней — плечи. Куртка свернулась, пошла в трубу рукавом вперёд, но щётки цеплялись за ткань, рвали её, и сквозь прорехи проступало мясо — белое, неровное, будто разодранное вилками.

Кровь стекала по ободку, капала на плитку, собиралась в лужу — тёмную, густую, медленно ползущую к порогу. Ноги подрагивали, били по плитке каблуками — всё тише, всё реже. Последний ботинок зацепился за ободок, потом и он исчез.

Охранник рванулся к хозяину — шаг, второй, — но всё произошло слишком быстро. Из чаши выпрыгнул отросток главного троса: гибкий побег с собственным наконечником, на этот раз в виде крюка-зацепа с короткой щёткой.

Крюк пробил охраннику кисть насквозь, вышел из ладони, и кровь плеснула фонтаном — попала на стену, на потолок, на лицо Шурки, стоявшей в дверях. Охранник закричал. Крюк разогнулся внутри раны и превратился в якорь. Кисть ушла первой, потом запястье, за ним локоть. Кости хрустнули — не одновременно, а по очереди, будто переламывались через колено: лучевая, локтевая, и наконец плечо вышло из сустава с влажным, чавкающим щелчком.

Манжеты, идущие за крюком, облепили руку, как пиявки, и тянули, впиваясь проволочными щётками в мясо, в кожу, раздирая всё до белых, блестящих костей, которые тут же уходили внутрь залитой кровью трубы.

Охранник упёрся свободной рукой в пол, но пальцы уехали по мокрому кафелю. Голова коснулась ободка, наклонилась, ушла. Ткань штанов лопнула по шву. Кожа посинела. Ещё усилие — и он был втянут в ненасытную трубу, отрыгнувшую пузырями — красными, густыми, лопавшимися один за другим, будто труба переваривала, всасывала, не торопясь.

Мы с Шуркой стояли в коридоре. Мокрые. Молчащие. Ноги не держали. Я прислонилась к стене. Шурка рядом. Плечо к плечу.

— Досталось тебе, Шурка, — сказала я. — И руку проткнули, и леща дали, и гарпуном тыкали, и главное — совершенно бесплатно!

У нас истерика. Мы просто попадали от смеха. Потом отдышались, обнялись, поплакали.

— Я теперь на унитаз побоюсь садиться, — сказала Шурка, размазывая слёзы.

— Я тоже. На горшок будем ходить.

— Я с горшка упаду, — сказала Шурка.

На краю подоконника лежала пачка «Беломора», с чуть загнутым краем, будто её небрежно бросили и собирались вот-вот вернуться. Рядом — коробка спичек, почти пустая, с облезлой этикеткой. Казалось, человек положил их тут минуту назад: сейчас войдёт, чиркнет спичкой, затянётся.

Шурка заметила мой взгляд.

— Покурим? — хрипло спросила она.

Я кивнула. Мы закурили. Ради того самого привычного движения: чиркнуть спичкой, вдохнуть, выдохнуть.

— А мы скажем кому-нибудь про трубы? — спросила Шурка, лихо перебрасывая мундштук папиросы.

— А кому говорить? Старики уехали. Бандитов сожрали. Остальным не докажешь, — я постучала по гильзе, стряхивая пепел.

Мы вышли из дома. Сели у дуба. Достали термос, бутерброды. Чай был остывший, но крепкий. Шурка вдруг кивнула вниз: из-под корней выползла тонкая ржавая трубка, изогнулась, будто принюхалась, и скользнула в щель между камнями. Только рыжая пыль осталась.

Я оглянулась на фасад дома: то ли краска на наличниках стала свежее, то ли это просто свет так лёг. А потом вспомнила про трубы — и всё поняла: дом просто прихорашивался, он ждал новых гостей.