Большая книга Стервы

Есть у Куприна знаменитый знатный рассказ, — «Река жизни».

Хорошая вещь. И название меткое.

Чётко, выпукло, неприглядными, но честными мазками изображена обывательская река жизни с её пошлостью, мерзостью, мелкими постыдными страстями.

Вообще-то рассказ родился из очерка «Квартирная хозяйка» цикла «Киевские типы».

Отношения главных действующих лиц рассказа: хозяйки третьеразрядной гостиницы и её прихлебателя-сожителя становятся предельно ясны после фразы: — «Стерва!» — думает поручик, но только глубоко и покорно вздыхает.

 

Когда неожиданно, можно сказать — совершенно случайно встретились, а вернее — нечаянно столкнулись, два чувства сразу же заполонили Комова: радость и удивление.

Радость — потому что как же приятно было после нескольких лет неведения увидеть её. Удивление — потому что она радости как раз не выказала а, наоборот, будто тень недовольства или неудовольствия пробежала по её лицу.

— Здравствуй! Как я рад! Ты как?

— Отлично!

И тут же отвела взгляд в сторону.

Комов присмотрелся: тёмные круги под глазами, повзрослевшее лицо с более резко, чем раньше, выделяющимися, будто обострившимися чертами.

Взгляд не то чтобы бегающий, но обычно так смотрят на человека, который совершил что-то постыдное, непотребное. Или когда сам что-то такое вытворил.

Испанский стыд — почему-то вспомнил Комов крылатое выражение. Казалось бы, — Но за что? Почему?

— Ну... я побежала! Спешу!

И упорхнула.

Как и не было.

Весь оставшийся день эта встреча не выходила у Комова из головы.

— Сколько же лет прошло?

Три года, четвёртый пошёл.

Расстались тогда нехорошо.

Да, он был неправ. Ну, как неправ? Не выдержал, сорвался.

Наговорил, что в сердцах думал.

Когда по твоим чувствам постоянно топчутся, однажды неизбежно наступает момент, когда ты понимаешь — это всё! Это конец.

И тогда возникает неизбежный вопрос — нахуя тянуть, продолжать?

Но болело потом долго. Ой, как долго!

Да и сейчас — встретил и опять всё нахлынуло, накрыло.

...А через две недели глянул на календарь, — Так сегодня же её день рождения!

Звонить Комов не решился — еще как тогда, после, сбросит звонок.

Долго думал над текстом эсэмэски. Хотелось, чтобы текст достал её, пробился через панцирь недоверия и отторжения.

С утра в этот день лил дождь. Даже можно сказать не дождь, а целый настоящий ливень. Бульбашки на лужах предрекали, что хляби разверзлись надолго.

В конце заготовленного текста добавил: И иногда, особенно когда невесело из-за дождя, — добрых, тёплых воспоминаний.

Ответ удивил.

Его просто не было.

Даже напрашиваемого приличиями всраного «Спасибо».

Обиделся.

Никто не забыт, ничто не забыто.

Ага.

Всё та же позиция: ни видеть, ни слышать не хочу. Укрывающая за лапидарностью не менее лапидарное, но более честное — пошёл нахуй!

...А через месяц встретились опять.

Случайно, неслучайно — да какая разница!

Но вышло нехорошо.

Она шла навстречу, разговаривая по мобилке. Увидев Комова, нахмурилась, но продолжая разговаривать и не сбавляя шаг, решительно прошла мимо.

Ошарашенный Комов даже поднял руку, пытаясь её остановить, она же лишь недовольно и холодно бросила на ходу, — Я занята!

Он посмотрел ей вслед, не веря, что такое может быть. И лишь потом не выдержал и громко выругался, — Ох ты ж блядь!

Почему-то, хотя — ясно почему, в голове всплыла фраза из «Гран Канарии» так любимого им Кронина о «лучшей половине человечества»: ... пустые головки, слабые кроличьи тела, гротескно снабженные инструментарием для размножения.

Поведение её было очень странным, чтобы не сказать прямо — неадекватным.

Не отпускало ощущение, что объяснением всего этого была какая-то подспудная, тайная причина.

Неведомая ему.

На беду, всё вернулось на круги своя.

Опять.

Неожиданно Комова осенило. Да ведь он бьётся головой об стену.

Ведь очевидно же, как божий день: та девчушка, та еще девчонка, которую он знал на пороге её взрослой жизни, которую так любил, лелеял и боготворил, исчезла.

Нет её больше.

А вместо неё почти в том же, но повзрослевшем обличье, появился другой человек.

Совсем чужой.

Будто с насмешкой и презрением нехотя вспоминающий былые отношения. Которые она рада была бы вообще вычеркнуть из своей памяти.

А для него, как бывшего, в сухом остатке остаётся одно — нахуй.

А то, что ему не похуй, — это его проблемы.

Сможешь — проглоти молча.

Не хочешь — думай, придумай что-нибудь.

Обида, гнев, ярость сплелись в голове Комова в один злобно пульсирующий клубок.

Который через мгновение выдал подсказку.

Изящный ответный ход.

 

Эту книгу у дочки Комов заприметил давно. Еще удивился, — Это же надо, как народ изгаляется!

Пробовал полистать, — Да ну нахуй!

Классическое «женское» чтиво. Как «рыбку» съесть.

Но объёмом в семьсот страниц.

Уже потом по закладке понял, что дочка тоже так и не осилила, дошла только до середины.

Так книга и осталась — недочитанная и ненужная.

Но сейчас это было то, что нужно.

...Книга нашлась быстро.

Зачем-то Комов наугад раскрыл её.

Перед очередной главой выделялся эпиграф: Если б я знала, на что я так зла, я бы не была так зла.

— В тему! — мрачно подумал Комов.

Он закрыл книгу, взял лист бумаги и написал: Ты как-то просила дать почитать. Хотя, думаю, тебе уже и не нужно. Стала без.

Сложил лист вдвое, спрятал под обложку.

Подумал, — Хорошо, что адрес так и не забыл. Вот и пригодилось.

В отделении почты доставку оформил на дом, курьером.

Тётка, принимавшая бандероль, заворачивая книгу в грубую обёрточную бумагу, не удержалась, заметила вслух, — Это же надо, какое интересное название, — «Большая книга Стервы».

 

Ухажёров у неё всегда хватало.

Во-первых, без ложной скромности, сама была хороша. Даже очень. Было в ней та неуловимая изюминка настоящей женственности, а может, и сексуальности, которая так привлекает мужиков.

Во-вторых, работала она тренером в фитнес-центре. И коллеги, и посетители вниманием не обделяли.

Но через пару-тройку лет вдруг стало очевидным, что желающих познакомиться поближе, в известном смысле конечно, полно, а реального претендента то и нет. Чтобы повёл под венец.

Кто помоложе — только фигурой и кичится, кто при деньгах, так выглядит потасканным. Кто, увы, уже женат.

Тот же Комов. Вроде и любит по-настоящему, а что толку? Хороший мужик, но ведь никогда не разведётся.

Поэтому когда на неё обратил внимание один из новых посетителей, она и подумала, — А почему и нет? А вдруг?

Глеб Иванович, который попросил называть его просто Глеб, был старше её, похоже, всего лет на десять. Ну, может чуть больше. Но судя по различным косвенным признакам, весьма крут. Даже к ним в центр приезжал с «кубиком» охраны.

Внешне выглядел весьма презентабельно: высокий, коренастый, с ухоженным, подтянутым телом.

Предложение Глеба посетить в выходные «его хоромы» она приняла спокойно. Надо же с чего-то начинать.

Внутри трёхэтажный особняк Глеба оказался даже шикарней, чем она себе представляла. Стать бы тут хозяйкой, — да любая бы согласилась.

Ну, ясно и понятно, что сначала ей самой надо изобразить недвусмысленное согласие с желаниями хозяина.

Поэтому, когда после накрытого в её честь богатого стола Глеб предложил перекочевать с шампанским в спальню, она, немного для виду поколебавшись, конечно же, согласилась. Взрослые же люди, чего там.

В кровати Глеб оказался хорошо: и силён, и изобретателен. Так что стоны её и крики были непритворны.

А потом, неожиданно для неё самой, её вроде как сморило, и она заснула.

Что было, конечно же, странно.

Но еще более странным, а точнее — мерзким и ужасным, оказалось пробуждение.

Когда она обнаружила себя с широко раздвинутыми и высоко поднятыми за голову ногами, которые кто-то невидимый крепко, как в тисках, держал за лодыжки.

А внутри неё и на ней энергично двигался совершенно чужой голый, лысый мужик.

Мелькнула дурацкая мысль, — А где же Глеб?

И тут боковым зрением она его увидела.

Стоя возле кровати и ухмыляясь, Глеб снимал происходящее на мобилку...

 

Комов никогда не узнал об этом.

И она никогда никому не рассказывала.

Кому?

И зачем?

 

Говорят — нельзя войти дважды в одну и ту же реку.

Наверное.

Хотя — войти то можно.

Вода может быть только мутная. А то и грязная.

Бывалой чистоты можно не найти.