М — Великая Пучина
«М» является наиболее священной буквой; в ней одновременно заключены мужское и женское начала, и она же является символом воды в её первоначальном состоянии великой пучины. © Е. Блаватская
Она соответствует природному началу, которое, в свою очередь, даёт начало всем временным формам существования. © Сент-Ив д’Альвейдр
Он скоро придёт. Он должен прийти. Совсем немного и я открою ему дверь. Он скоро придёт, он скоро придёт, он скоро придёт.
С тех пор, как вера Христа стала религией Римской империи, на тамошних гербах, стенах и скипетрах начали появляться различные символы очищения, особенно распятие и геральдическая лилия. Сами по себе. Последняя же доползла до Византии, достигла центра Европы, Франции, Германии и Скандинавии, откуда на дракарах была привезена на берега северной Америки и концу первого тысячелетия от Рождества Христова весь мир погрузился в сплошную лилию. Она текла по сёлам, брущатке улиц городов, заполняла газовые фонари и лопала собою чашки. Лилия была разных цветов, размеры её переливались, стебли вились, словно лианы, и каждый век она порождала себе «проклятого охотника». Последний должен был преследовать её феноменальные формы в их непрерывной игре и взаимопереходе бытия и небытия. Лилия точно была цветком, но вместе с этим – всем на свете. Он скоро придёт. Имела она голос чуткий, аромат её проникал и в облака. То есть, до моего дымного сердца цветок добрался сразу.
На моей простыни остался клок волос, что нещадно выпадают который месяц. Я увидела его в отражении зеркала. О боже, да я ведь предала лилию! Поначалу семья. Они без устали расхаживали вопросами около меня и пеклись о том, чтобы растение всенепременно заполнило собой всё. И чем шире становились отверстия, куда была заливаема лилия – тем героичнее был каждый мой подъём с кровати и тем труднее было впустить на тело хоть каплю воды. А так как мои тело и дух с каждым днём всё более походили на анатомический и религиозный препарат – семья изучала меня. Он скоро придёт. Измучающие не брезговали облавами, не чурались срывать неприступные печати конвертов, но никогда не считали меня чужой. Лилия была в градусниках, лилия стелилась по подошвам. Семья контролировала. Хорошо зная, что ключ мудрости не на страницах книг, они смело и экспериментально копошились во мне, стремясь переделать нужное им, под плотной завесой “тоже живём первый раз”.
О лилия, о мой непознанный полноцвет… Мой радужный, тайный лаз. Мой выпитый эль, пение существ из глубины леса и светящиеся ягоды на кустах заоконных… Ты лелеял печали и радости, я воскрешалась смехом твоим и вся ходила в одеждах из наших фиолетовых и желтых дней… Он-скоро-придёт. Да ведь я же договорилась думать о ненависти, отчести и одиночи.
Так вот, я ныне не чувствую тверди земной. Я не ощущаю твёрдости предметов. Я не вижу, где я заканчиваюсь. И как бы могла я обладать этим, коль в качестве единственной опоры мне предложили собственное место на качающихся лепестках цветка. Ветер. И вы не щадили меня, если я не могла удержаться. Заморенные голодом, пришедшие из ночи, изможденные войнами, туманные родичи мои... Ваше палачевное положение уходит корнями почти до первого появления лилии и я сотни раз успела оправдать вас, войти в воды ваших ситуаций и простить, прежде чем снова проклясть и утонуть во снах тысячекилометровой дальности… На расстоянии прощать легче. Прощаться по приезду. Но пока за дверью я всё ещё слышу шуршание лепестков, сочащихся из ваших ртов, когда вы соплетаетесь пестиками, приближая губы. И как бы я могла просить вас о тишине, об уважении и видении границ, если сама век за веком осознаю их условность, вижу как ещё вчера моя рука состояла из атомов чащи, от которой я свою руку ясно отличаю сегодня и если, в конце концов, в поглощающем Завтра мы быстро сольёмся воедино, зорко наблюдая за падением тугого и совершенно тунгусского метеорита, мам?.. И видим, несомненно, он будет лишь нам.
Мне не найти покоя на закате. Среди моей сонной мебели и пыльных грёз, я собираю муравья за муравьём, возводя муравейник возможности смотреть в окно на закатное поле, обрамлённое лесами и причудливые солнечные узоры на стекле горящего Августа. А рядом уж совсем развиселось осиное гнездо воспоминаний о каждом взгляде в этом направлении. И о всеобъемлющем моём комнатном правлении. Из его дырочек сочатся памятинки – эти стойкие солдаты, суть которых – незыблемая опора и уверенность в существовании моей личности, и одновременно они те, кто изменяет её до неузнаваемости, будто всё, что остаётся от меня после убийства – это лики его совершивших. Но единовременно они и есть убийство. Победили вы меня, изничтожили… Он скоро придёт. Я привыкла называть эту армию “Память-Память”. Помять, отнять, завоевать – вот верх стремлений ваших, а здоровье моих систем есть лучшее из оснований. Комод запылился, скоро заставят протереть. Господи, ведь о родителях шёл сказ! Но на сей раз я выбираю не винить себя за отвлечение, ведь это была, как принято проговаривать, рефлексия. А собственным состояниям и окружению нужен ясный дозор. Мне говорили так.
В мою комвгорлнату вошёл отец.
– Ещё немного и дом мы будем топить, сейчас проверяю батареи, – сказал он вместо стука.
Мне остаётся пристально молчать. Он обхаживает будущий подоконный источник тепла и притворяется, будто не делал того же пару дней назад, пока меня не было.
– Ты как, собираешься сегодня куда-то? Мама сказала тебя спросить (Всепоглощающая).
– Нет, сижу здесь, – слепо мяукаю я.
Августейшая фигура на пепелище тёплого Августа сбила цепочку мыслей. Скоро придёт он. Я вижу, пап, как липко ты просовываешься сквозь мембрану Здорового Семейства, как рвёшь ногтями эту плёнку и слизнем вползаешь к местам, где всё пахнет мной. Я знаю, как ищешь ты повод побыть здесь лишнюю вереницу секунд, прячась за батареями, будто редкий стук в них – сам ты. И наконец, я чувствую пульсации доброкачественной лилии в районе твоей печени. Пусть буйствуют прокламации, пусть взлохмачиваются сухожилия и небо будет течь, а мне…
Не страшусь я всего этого. Единственное содрогание души моей который век – понимание, что я владею одним единственным моментом. Да и тот уже в прошлом, пока я пойму, уже мёртв. Где мои мечты о утешении самыми нежными в мире руками? Как сильно-апельсинно не выжимали бы моё сердце – всё происходит последний раз. А проще говоря: я не живу.
Он скоро придёт, о бог мой. Я болтаюсь закостенелой рукой внутри тела. Продолжаю править. Родительница моя, я буду здесь. Посол готов отправить тебе мой ответ, дабы мы не пересекались. Но каюсь. Я знаю, что к нему примагнитилась моя оставленность, как это водится, – на сетчатке его глаз осталось моё тело в лохмотьях. И знаю, что ты теперь тоже чувствуешь аромат комнаты с утерянной шехиной. Я не поменяла воду в вазе с букетом, как хотела утром. Ты знаешь о боли своего ребёнка, так что я могу смело и рьяно сочувствовать тебе, мама, ибо ясно вижу как от этого ты хочешь оказаться в моих заботливых руках, чтобы я уняла твою дрожь, поняла нечленораздельное мычание, уложила в серебристую рожь колыбели и помогла срыгнуть. Ведь болит за ребёнка. Словно мы карпы ко́и, кои сменяют положения друг друга ежесекундно. Но я не смотрю тебе в глаза, чтобы не обнадёжить сверх меры. Памятую как мне, завёрнутой в пелёнки, взглядом обещали целый мир. Так где же эти буйные леса, охваченные зеленью острова и горящая комета стремлений над ними?.. Или леса были – строительными, острова – Лангерганса, а стремления – стремянкой к перегоревшей лампочке в комунальнейшем из сортиров?.. Под ягодный стук батарей.
А остальные? Утверждено что лилия – метафора любви, она символизирует чистоту, непорочность и какую-то богородицу. Он скоро придёт. У лилии лепестков примерно столько, сколько у любви языков. Но они, средь грозовых туч и тьмы заключившие это десятками тысяч языков своих, явно ещё не слышали о том, что систем(а)-мат(ь)-изац/и-Я есть недостаток честности. Посему я предпочитаю думать, что языков у любви тысяч сто как минимум.
А заря, горящая в морозной дымке, неся меня на свет, мои ужимки над гнёздами и крышами домов, затем задорно приземлила в глубину их льдов и лбов и городов, цехов, звонков и округов, промозглых кабаков, мостов, лампов, стенов и красотов, я здесь. Глаза мои ещё не научились отличать цвета их кож. Нос мой ещё не был знаком с запахом угрозы. Регулярно вырабатывались ферменты, но. Я молчала. Оказалась в их лилиевых садах – г-розоватым облаком навис надо мною тысячеглазый взор, б-античной мудростью заполнялись уши мои, были ещё куклыки и плайтья. В общем, всё, чтобы сотворить из меня человека с большой и гордой буквы Ж, а заодно я научилась различать пурпурность опасности всеми органами чувств. Но я молчала. Он придёт совсем скоро. Со всех сторон доносились вопросительные возгласы, я видела стерильность врачевальных кабинетов и разукрашенность детских комнат. Сработало.
Я помню день. Вижу в холодном небе клин. Наматываю травинку на палец. Пусто гляжу на листья кустов. Сентябрь. Кроме этого, я не вспомню ничего, ибо тут же становлюсь грозовым небом и морем, в немую стену ужаса врезаюсь… Но каюсь: миру тому не были чужды вопли и вздор тыкающих пальцев. Там были густые пишипрощи, непроходимые молчичащи, будьсобои и богомолы. Я не осталась незнакомой с избиениями и без до боли развитой интуиции, а вы, мои сопольницы, видели это и сердца ваши полнились влагой половых желез, но никак не слезами сочувствия. Да и не подбирая слов, нетрудно увидеть постоянство позы, принимаемой мной в моменты самого сжатого, горького, орошенного слезами и продрогшего “за что?”. Изменились лишь размеры. Как и размеры моего понимания здешних навеки принятых решений и через секунду наступающих раскаяний; масштабы ряски, затягивающей святые источники; мелкость юродивых, бегающих среди руин и потрохов, умоляя остальных быть человечными; гигантизм столетних язв на телах городов. Эти морочные, нещадные, вопящие, животастые и пальцастые, недозрелые, роящиеся, бетонные, плотяные, трёхлетние, разбухшие, оскве… В общем, лилию я предала.
– Не Вы ли Бог?
Что скажешь мне ты, перекрикивая ветер степей? Как стыдно мне будет смотреть в глаза тебе? Сколько из этих языков ты знаешь, чтобы на каждом из них клясться мне, что ими ты слижешь мои слёзы? Не могу я больше игнорировать, что ты скоро придёшь. Каюсь, сдаюсь.
И сразу мне слышиться как светлою ласточкой ты влетаешь в мои времеста. Шелест крыльев впускает тишину и я чувствую как всё в доме замерло до утра или навечно. Я видела во снах как летишь ты над мутными болотами, над зубастыми Астаротами, сквозь непролетаемые осинники, летишь безвести. Мне обещали тебя всю жизнь, сулили твою негу и владычество. Но сейчас они онемели, смотрят открыторото на тебя, почему? Не дашь ли ты им вескую гарантию, что сам ты достаточно веский, дабы я почувствовала как меня придавливает плодотворное тело?
И среди этих обещаний, сможешь ли ты уверить меня в том, что я не буду терзаема ревностью? Дашь ли ты мне увидеть как быстро я могу стать спокойной после пурпурного марева истерики? Я страшусь тебя. Мне хочется зарыться в простыню-пустыню ушлых тел-лет, где я корчилась в ужасах. Милее мне будет тысячекратно быть избитой снова, нежели увидеть тебя, лилийного. Что угодно, что ежегодно, лишь бы не почувствовать это чуткое прикосновение твоих самых нежных в мире рук. Я хорошо знаю, что они самые нежные в мире.
Я не видела тебя... Из воды ли ты? Или златоустый маг огня? Ураган всех четырёх стихий? Сочту ли я тебя вепрем, быком? Светлячком на ладони ребёнка… Вселенная разлеглась микробом на стёклышке под моим микроскопом, но тебя я там разглядеть никак не сильна. Однако ж, памятую! Сколько раз тебя внушали, грусть тобою орошали, сколько снов, видений, песен и обрывистых моментов… Зачем ты пришел?! Не желаю. Покаяние очередное? Держи: да, мне доводилось мечтать о твоём прибытии под пробуждающим овенским солнцем, там ты спасаешь меня и мы без задней мысли жжём мир, но в конце-то концов – кто не без фантазии? Пусть ею и остаётся. Не нужно меня убаюкивать, не нужно считаться с этими “границами”, ты видишь, видишь: я – процесс! Не личность, не существо отдельное, всё, что происходит со мною и я – лишь временное течение бесконечного калейдоскопа мироздания, собравшееся в одном месте, так к чему тебе ещё один такой же алгоритм? Уходи. Да и что можешь дать мне ты – единение в осознании себя увечной мразью, понимание жажды сарайного скота, стремлянку к лампочке? Я где-то читала о тебе, между “будь собой” и “молчи чаще”, я где-то нацарапала твой лик гвоздём, я догадываюсь, что ты – и есть лилия, тебя нетрудно разоблачить, просто нарисовавши, зубами-с-груди-крест-сорвав-ши-нель-накинув-капюшон-и-скрыться-в-тяжкий-полусон-в-дрему-честь-отдаю-прошу-уволь-и-заливаюсь-вглубь-триоль-ю-родиво-память-забравши-с-груди-зубами-крест… Но каюсь.
Я всё еще остаюсь в живых только чтобы хранить эти воспоминания.
Мы стоим на перекрёстке моря. Небо густой ладонью укрыли тёмные тучи. Вода поверх горизонта сливается с пасмурной луковицей вышины. Белый песок пляжа впитывается в наши горячие, как огонь, пятки. Моросит. Пенные волны, гонимые южным ветром, щекочут наши органы чувств и апатий, ласково разбегаясь жемчугом по берегу. Мы не видим конца пляжа, не видим ничего, но на небесном куполе я хорошо различаю, что мои мысли – эти хребтистые полосы самолётов – наконец перестали разноситься ветром. Лицом к лицу. Моросит. Усталость.
Ты подносишь мне лилию, лежащую в тепле твоих самых нежных в мире рук.