Три ведра

Лето оборвалось и сад нынче растерян. Я потёрла между пальцами лаванду. Почему лаванду — не знаю. Просто росла у скамейки.  Из воздуха выходило последнее тепло, и дырявым дирижаблем он медленно оседал на грядки с забытой петрушкой. Я глотнула лимончелло из смешной длинной бутылки. Сначала кисло. Потом сладко. Лето оставило мне на память матовую бутылку с расплавленным солнцем. Всё. Больше оно мне ничего не оставило. Сижу. Пью.

Отпуск был хорош. Я бы даже сказала — заботлив. Как редкий кавалер, который не торопит. Загар, бриз, долгие прогулки по берегу. Разговоры. Размытые слова мерцают жемчугом в тёплой волне ночи. И такое чувство, что впереди — целая жизнь. На юге вообще всё просто. Вышла из номера — и ты другой человек. Та, которой хотела быть всегда, когда за грязным стеклом электрички мелькали широкие улицы, разноцветные машины и нарядные люди. Тебе казалось — вот она, настоящая жизнь. В отпуске эта жизнь – твоя!

Я не взяла на море сияющий браслетик умных часов.  Они были умнее меня. Учили быть правильной. Я забыла их в тумбочке — и стала легкомысленной. Как нежная меренга – воздушной, сладкой и чуточку капризной.

И вот настал он! Мой первый день без юга. Здесь осень. Мокрый город. И стойкий запах. Не кофе, нет. Акриловой грунтовки. К ней привыкаешь, как к запаху собственной кожи. И перестаёшь замечать.

Мне теперь кажется, что я никуда не ездила. Здесь ничего не изменилось. Будто земля остановилась и ждала. Ждала, когда я вернусь, открою тумбочку и надену умные часы на сияющем браслетике. И всё вокруг снова затикает и земля галопом поскачет по орбите, похожей на ночной циферблат.

В саду совсем стемнело. Я закрутила винтовую пробку. И пошла спать. Завтра на работу.

 

 

Моя работа — старая пятиэтажка. Фасад и «внутрянка». За моё отсутствие ничего не произошло, как стояла она, так и стоит. Даже с виду крепче стала. Я поднялась на третий этаж. Лестница в цементной пыли. Пыль не просто серая. В ней шпатлёвка, крошки бетона, взвесь от шлифовки. Как жизнь. С виду серая, а намешано — не разберёшь.

Комната с окнами на север. Сыро. Шестнадцать градусов. Для малярки — пограничные условия. Акрилат схватывается плохо. Я чую это носом. Как собака грозу. Хотя грозу я не чую. А это чую.

На подоконнике — банка с мутной жижей. В ней плавают ломтики хрена. Рядом — щепотка перца на газете. И надпись карандашом: «Не трогать». Я не трогаю. Я человек дисциплинированный. Когда не трогать — не трогаю.

И всему этому я обрадовалась. Честно. Не то чтобы очень громко, но обрадовалась. Что пахнет цементом, гипсом, известью, олифой, древесной стружкой.  Что на полке стоит моя любимая водоэмульсионка Palizh с оттенком шалфея. Она очень нежная, без толуола. И годится для всего на свете. Я снова здесь. Я снова малярша.

—  Ау, Палыч, пойло не прокиснет?

Палыч громоздится на самодельном табурете. На коленях планшет. В годах, но ещё крепкий. Лысый, в расстёгнутой куртке. Воротник без пуговицы. Всё, как всегда. Пуговица оторвалась в прошлом году. Или позапрошлом. Палыч не помнит. Я тоже.

— Не лезь куда не знаешь, мамочка моя, — насмешливо осадил Палыч. — Там у меня хрен, перец, соль. Всё живое! Ни грамма сахара! Чтобы землю почуять. Не устала на отдыхе-то?

— Не устала. Возвращаться не хотела. Плесни из банки пару капель?

Пить и не думала. Это был реверанс. Палыч — человек порядка. Пять ломтиков хрена. Три дня ожидания. На четвёртый — перец. Щепотка. Ни крупинкой больше. «Иначе перец перебьёт корень». У Палыча всё так. Каждая деталь всегда на месте, как хрен и перец.

— Вер, подойди.

На огромном планшете — таблица. Площади, проёмы, расход. Как в учебнике.

— Что это?

— Планшет, мамочка моя, — Палыч укоризненно посмотрел, ребёнок, что ли?

— Я не про планшет. Что за расчёты?

— ИИ называется, — Он закурил. От Палыча всегда пахло крепко и чисто. Табак, скипидар, пыль, въевшаяся в кожу. Даже водка из банки пахла огородным хреном и землёй после ливня. Палыч пах так, что сомнений не оставалось: правильный мужик. Честный. Живой. Пьющий, но живой.

— Ты про ИИ слыхала?

— Слыхала. У меня даже в часах ИИ. Только не думала, что он до малярки доберётся.

— Зараза больных не спрашивает, — сказал Палыч. И дохнул дымом. Палыч — человек немногословный.

— И чего ИИ насчитал?

— На круг двадцать четыре квадрата. Минус проёмы. ИИ даёт на это два ведра грунта. И два с половиной краски. Так?

— Не так, — я присела на канистру с растворителем.

— Они взяли у начальства наш обмерочный план, который мы с тобой делали. Помнишь? Ты ещё со стремянки кувыркнулась.

— Ага, а ты поймал.  А то бы с гипсом в море плавала.

— Вот и я про то. А эти ушлые — на всём готовом. Я начальству говорю — зачем они нам? Мы сами всё сделали. А начальство — они нужны, это ИИ, это современно. Мне даже планшет выдали. Чтобы я умнел. Хочешь подарю?

— Нет. Мне ум красоту смажет. А мне ещё мужа искать.

Палыч посмотрел на меня как человек, который слышал это уже раз сорок.

— Короче, Вер, сколько вёдер по делу? Без ИИ?

— А давай прикинем. Мы штукатурку сбиваем?

— Не сбиваем. Она намертво, я простукивал. Берём под матовую краску. Прогрунтуем и катай.

— Там шагрень. На каждом метре плюс двадцать граммов. Два ведра — на полдня. Потом стоим.  Три ведра надо. И то в обрез!

— Это получается конфликт, — подытожил Палыч. — Три ведра — скажут, что воруем. Хотя не воруем.  Но кого этот факт колышет? ИИ им сказал два ведра? Сказал! Все слышали! А шкуры малярные три упёрли. Новация, мамочка моя.

—   А ничего, что ИИ стен не красил? — сказала я. — И шагрень в руках не держал? И судить взялся? Три ведра — это с опытом. Без понимания и пяти мало, всё на потёки уйдёт.

— Теперь все головой думают, — кивнул Палыч. — Рук никто не марает. ИИ изобрели. А красить некому. Главное, чтобы современно.

— А, плевать! Давай, как всегда, — сказала я. — Три на три. Одно — на подпарку. Углы, стыки. Там всегда влёт.

— По рукам! Если что, сама не лезь!   Я этим планшетом этим рожам втащу и на пенсию. В гости-то забегать будешь?

— Смотря чем встретишь.

— Плесну, мамочка моя, понятно. Бригадиров бывших не бывает.

Шурка говорит: «Он же алкаш». Я возражаю: «Его водка победила». Шурка пожимает плечами: «Тож на тож».
А я: «Не тож. Сила у людей разная. Кто слабее — те сдаются. И живут дальше» Шурка кивает. Она про Палыча, а я — про жизнь. В сущности, мы говорим одно и то же. Только Шурка короче.

 

 

Клиент явился к часу. Молодой, в стильной ветровке. С телефоном наготове. Телефон — новенький. Ветровка — тоже. Человек, который одевается в стильное и приходит на стройку, — либо дурак, либо влюблён. Я решила, что влюблён. В кого — было непонятно. Может, в себя.

— Здравствуйте, я Артём.

Шурка мне про него говорила. Ещё до отпуска. Я думала, не дождётся. Из головы выбросила. А он дождался. Некстати.

— Здравствуйте, Артём, очень приятно.  Я Вера.

— Вера, у меня ремонт студии, — он развернул телефон. — Я разложил ремонт как декомпозицию. Задачи, разбитые на небольшие осмысленные куски. Ваша функция — цвет.

Я малярша. Моя функция — цвет. Я об этом не знала.

— Нейросеть предложила мне этот оттенок.

Тёплый серо-бежевый. В телефоне — красиво. В жизни — беда.

— Света не хватит, — сказала я. — Ляжет грязно. Будет казаться, что стена не высохла.

Он моргнул. Так моргают, когда у взлетающей мысли глохнет турбина.

— Но тут расчёт.

— Расчёт вижу!  Но лучше сделать выкрас. Добавлю каплю жёлтого и чуть красного. Не беж. Получится, как с дыханием.

— Как с дыханием?

— Ну, да, как с дыханием. Цвет для меня живой. А цифра просто цифра.

— Вера, я топовый программист, — сказал он. — Весь мир — это цифра. Но он вдруг треснул.

— После моих слов?

— Чуть раньше, — Артём достал фляжку. Металлическую, узкую. Из внутреннего кармана. Человек, который носит выпивку во внутреннем кармане ветровки, — алкоголик или философ. Я решила, что философ. Надоели алкоголики.

— Коньяк. Будете?

— А надо?

—  Просто я устал думать в одиночестве.

Мы выпили. Он — из горлышка. Я — из крышки. Крышка маленькая. Но мне хватило. Я вообще непьющая. Кроме тех случаев, когда пью.

Помолчали. Потом повторили. Шурка бы умом тронулась. Но Шурки не было. Что, в общем, к лучшему.

Артём походил по ободранной комнате. Настраивался, оставляя следы известковой побелки. Остановился.

— Я всегда и всё рассчитывал, — сказал он. — Карьеру — на десять лет. Брак — по чек-листу. Квартиру — по анализу рынка. Отпуск — по графику погоды. Я разложил порядок на биты. Думал, если правильно написать код — порядок будет работать.

Я молчала. Я вообще молчу, когда человек рассказывает про себя. Это профессиональное. Я малярша. Я привыкла слушать, пока сохнет.

— Код отладил, порядок на все сто. А жена ушла.

— Заскучала от порядка?

— Порядок не бывает скучным, он порядок, — возразил он. — Таймлайн без багов: никто никуда не опаздывает, всё идёт по флоу. Утром — задача «завтрак», днём — «театр», вечером — «постель». Никаких внезапных хотфиксов посреди недели. Бэклог расписан, дедлайны на месте, оценки в стори‑поинтах. Что плохого?

— Получается, что всё.  Иначе бы не ушла.

- Ушла. А главное к кому?

Я не стала упираться:

- И к кому?

— К Лёхе! К школьному приятелю! У него кофейня… ну, даже не кофейня, а крохотная точка, где варят эспрессо — со щепоткой корицы. Адская антиклассика! Но всем почему‑то нравится. Лёха вообще такой: никаких чётких правил, всё на настроении, на том, чего левая нога захочет. Просто дно! А она  к нему ушла!

Мы выпили. Третий раз. Я начала думать, что мы выпьем и четвёртый. Так потом и вышло.

— Он тупой, — продолжил Артём. — Бедный. Без образования. У меня — два высших. Я зарабатываю в пять раз больше. Всё по алгоритму. А она — к нему.

— Вы её спрашивали — почему?

— Просто с ним  всё просто, как она говорит! Он ничего никогда не считает. Не контролирует. У него нет ни окон, ни слотов, а как получится.   И он для неё человек. А я - удалённый сервер. Надёжный. Онлайн. По графику.

— Быть сервером плохо?

— Сервер никогда не обнимают. Сервер — это когда подключаются, когда нужно, и отключаются, когда не нужно. Я был хорошим сервером. Пять девяток аптайма. Это значит — 99,999 процента надёжности. Она это говорила. Не я.

Я не знаю, что такое пять девяток. Но почувствовала, что в этом контексте ничего хорошего.

— Давай сделаем ремонт, — сказала я. — Я тебя научу. Станешь учеником маляра. Потом разряд. С первого и по пятый. Шестой уже труднее, там многоцветная роспись. Но ты сможешь. Потом мастером. Дальше прорабом. Одно только место занято навсегда – бригадира.

— Жаль, хотелось в бригадиры, — сказал он, - теперь придётся в министры.

—  Зря смеёшься, тут и маляром-то непросто стать.

—  А я стану! Вер! Стану! Я обучаемый, у меня сто тридцать айкью! Ты веришь? Ты мне веришь?

— Тебе - верю! Ты пришёл с коньяком.

Мы выпили. Тот самый четвёртый. Но по чуть-чуть. Я всё-таки на работе.

— Вер, — он оперся на косяк, будто боялся рассыпаться. — Почему так вышло? Я же написал чистый код. Переменные — прозрачные. Функции — по делу. Дублирования ноль. Замечаний нет. Approve нажат. Должно работать. А не работает. Почему зависло?

Мне его было жаль. Но я привыкла говорить честно. Какой бы дурой ни выглядела. А выглядела я, судя по всему, дурой. Потому что программист с двумя высшими спрашивал совета у малярши на канистре с растворителем.

— Жизнь! — сказала я. — Она всегда чуть кривее расчётов.

— Выходит, что зря я всё это строил? Наука, алгоритмы, нейросети. Деньги, время, личная жизнь. Объясни. Я пойму.

—  В малярке есть «допуск», — сказала я. — Отклонение. Плюс-минус.

— Зачем плюс-минус, если можно точно?

— Нельзя точно, — сказала я, — потому что стена живая. Она дышит. Двигается. Покрасишь точно - краска лопнет. Стена сдвинется, а краска — нет.

— Ну, это же просто, — сказал Артём. — Дай больше данных — и машина всё учтёт. Даже дыхание стены.

— А полёт малярной кисти? — я и сама не знала, зачем это сказала. Просто хотелось сказать — вот и сказала. — Кистью вожу я. И пусть машина всё – всё для меня рассчитает, а рука возьмёт да дрогнет — и выйдет лучше, чем по расчёту. Лучше, понимаешь? Не хуже.

— Понимаю, — пробормотал Артём. — Не баг, а фича. Знакомо!

— Я это чуйкой зову, — сказала я, вставая с канистры. — Руке виднее, куда кисть вести. Ну, знаешь, как у великих мастеров: хоть у Леонардо, хоть у Палыча — разница в инструментах, а суть одна. И здесь машина не причём.

- Палыч? – переспросил Артём, напрягая все свои сто тридцать айкью – Не слышал про такого.

- Ты и про меня не слышал, - сказала я, - а теперь не забудешь. По-братски, спусти шпатлёвку вниз, устала я с непривычки.

Артём кивнул, взял банку гипсовой шпатлёвки, и мы пошли вниз. Серая пыль всё так же хрустела под ногами — и неважно, в чём ты идёшь: в итальянских ботинках, как Артём, или в берцах, как я.

Мы дошли до выхода. Артём опустил банку.

— Меня уже не исправить, — сказал он. — А за разговор спасибо. Уеду я, Вер! Меня ребята давно к себе звали. Мне нужен мой мир, мой порядок и мне нужен Артём, которого я знаю. Остальное нужно забыть.

Он протянул руку. Я пожала. И он ушёл.

А я осталась и подумала, что я и есть то остальное, которое нужно забыть. И очень обрадовалась: мне оставили мой мир, мой порядок и мою Веру, которую я знаю, мамочка моя.