Заветный час

Отец Алексий возвращался домой после вечерней службы. Степенное перемещение рыхлого тела монотонно сливалось с невесомым полетом земных дум. Лишний вес неохотно просачивался липким потом, хлебающая одышка жадно втягивала душный воздух в лёгкие. Он смотрел себе под ноги, на то, как равномерно, в такт ходьбе, ряса поочередно обволакивала то правую, то левую слегка запылённые чёрные туфли. Батюшка педантично следил за безупречным видом обуви: промасленная коробочка с белой губкой легко умещалась в сумке, приятно пахла, когда он ловко втирал её состав в кожаную поверхность обуви. Опрятность придавала ему уверенность сродни той боевой готовности женщин, когда те, подкрасив губки, готовы к любым переговорам и войнам, в зависимости от предлагаемых обстоятельств. Вот и сейчас, глядя под ноги, он удивлялся: откуда берётся эта пыль? В храме чистота, его территория безупречно ухожена дворником, тротуары вовремя орошаются... Так вот и в жизни: липнет пыль и грязь, как ты её не чурайся, она всё ж пристанет. Единственное средство спасения — вовремя удалять!

Маршрут от храма к дому давно исхожен. Он любил эти вечерние прогулки по опустевшему Бульвару строителей, который все-таки не стал бульваром, потому что этот уклонный ландшафт предполагает двустороннее движение с двумя встречными полосами, но никак не зелёную зону между ними. Да и в самом названии какая-то нестыковка, могли бы что-нибудь поинтересней придумать!

Батюшка шёл в гору, ведя долгую нить внутреннего диалога.

— Нельзя судить человека, пока мы не узнаем, на что он способен.

— Но человек ежедневно что-то совершает — в том и есть проявление жизни!

— А судить нас будут по решающему, главному поступку.

— Кто знает, когда и какой поступок станет главным в жизни?

Не выходил из головы образ одной из любимых чад его прихода. Любимой как-то по-особенному, не по чину и церковному сану. Это доставляло ему много душевных хлопот и назойливых мыслей-искусителей. Печальная скорбь глубоких зелёных глаз, царственная осанка, поставленный голос — всё в этой женщине сигналило о богатстве её душевного строя. Даже постоянная скорбь работала на притягательность образа. Какая-то внутренняя досада, судорожная тревога владели ей и не позволяли в полной мере впустить в себя радость бытия.

Лет пять тому назад отчаявшаяся женщина-мать постоянно стала постоянной прихожанкой белогрудого величественного Троицкого храма. В привычном одиночестве молчаливо погружалась в нескончаемый поток молитвенных песнопений. Едва склонив голову, позволяла вертикальной струе благодати наполнить свой духовный сосуд. Не отводя печальных глаз со рта говорящего, жадно внимала проповеди. Казалось, что в эти мгновенья слово духовника становилось единственно нужной и необходимой ей пищей. Вместе со всеми тихо подходила за благословением. Покидала храм неспешно. Плавно разворачивалась на пороге, трижды крестилась и кланялась до земли, стараясь коснуться пальцами пыльной земли.

Как-то раз, исповедуясь, она открыла свою печаль.

— Совсем не признаёт, за мать не считает. Уж я к нему и по-хорошему, а по-плохому... А он ещё хуже. Свирепеет, озорничает, дерётся. В школе жалуются и учителя, и одноклассники. Психологи говорят, что у него дефицит внимания. Но ведь я все силы им отдаю! Где я его упустила? Сама не пойму. Обозлился на весь свет, так и норовит напакостить: испортить вещи, задеть за больное, высмеять кого угодно, отговориться. Самое обидное, что так же относится и к младшему братику. Никакой жалости не знает. Отнимает у него игрушки и коверкает. Еду выбирает самую вкусную, может вообще съесть всё один, маленького оставить без обеда или ужина. Я же порой поздно прихожу. Унижает, морально давит.

Батюшка внимательно слушал её скорую, сбивчивую речь. Они шептались. Две умных головы почти не касались между собой, но были повернуты так, чтобы слышать друг друга. Так клонятся лошади гибкими шеями навстречу своей паре и доверчиво сплетаются в нежном объятье. Вековечное стремленье быть услышанной и понятой влекло за собой земное желание обрести тыл и точку опоры. Запах пионов, которые прихожанка держала на руке, как ребёнка, смешивался с запахом мягким ладана и благовоний. Ему легко дались наставления, советы как бы сами слетали с уст священника:

— Он ведёт себя так не потому что он «оторви и брось». Так он сигналит миру о своей потребности в любви. Вспомните, когда в последний раз Вы говорили ему, что любите его?

— В такие моменты даже мне трудно принять его. Любить трудно... А ведь он мой сын! Кровинка моя!

— Найдите время, чтобы побыть с ним наедине. Только вы и он, больше никто. Сходите в парк, в океанариум, посмотрите интересные фильмы. Научитесь кататься вместе с ним на сноуборде. Словом, покажите ему, что он самая важная персона для Вас, что Вы его цените и любите.

Много психологических трюков предлагал тогда отец Алексий. Тех подходов, которые преломляли материнскую гордыню, но не облегчали мальчишескую боль от разрыва с отцом, его чувство заброшенности, ненужности.

Долгое время семейные отношения не складывались вообще. Из оторвяги-сорванца парень успешно перешёл в подростковый вседозволенный беспредел. В компании прыщавых отморозков легко придумывал развлечения на вечер-ночь: напиться вусмерть, «вскрыть» ларёк, «почистить» запоздалых прохожих. Были случаи и групповых надругательств, насилий.

Все эти «подвиги» сына вплетались в лицо матери дополнительной сеткой новых морщин, в высокой причёске — упрямыми прядями седин, в сердце — терзающей иглой беспрерывного самобичевания. Во многом она винила себя. Надо было стерпеть измены мужа. Мальчишке нужен отец! А что она может дать, женщина! Но ведь второй сын рос добрым и вежливым. А воспитывала одинаково! Как это может быть?

Батюшка привык уже к постоянной отчаянной тревоге Антонины Петровны за её первенца. Не мог понять он одного: как этот неблагодарный отпрыск способен не только пренебрегать красотой этой женщины, но и не иметь в своём пакостном сердце элементарного чувства благодарности в адрес матери! Незаметно для себя духовник стал радоваться тому, что отношения сына с родительницей становятся не просто прохладно-отстранёнными, между ними разверзается кармическая бездна. Он знал, что никогда не посмеет перейти ту черту близости, не позволенную его церковному сану, но всё же уверенность в постоянной точке соприкосновения с аурой хотя бы ментального контакта степенной красавицы наполняла его сердце сладкой радостью. Он искал её взглядом под сводами храма. Ожидал внезапной встречи на улице. Иногда она снилась, и они были более откровенны, чем в жизни. Алексий впустил в себя эту блаженную любовь, больше не боролся с нею. А вот с отторжением, неприятием, даже злобой на мерзкого сына Антонины Петровны ничего не мог поделать! 

Две чаши весов, любовь и ненависть уверенно поселились в душе грешника в те долгие смутные, смрадные дни, когда вожделенная женщина как-то внезапно перестала приходить в храм. Её не было так долго, что отец Алексий начал вызывать в себе уже всякие ужасные видения, как-то: случайное или преднамеренное убийство, серьёзная болезнь предмета обожания, срочная поездка на Северный полюс или Камчатку. Вот и в этот вечер он думал об одном: где она, что с ней?

— Батюшка, благословите! — услышал он долгожданный, родной, знакомый голос. Осунувшаяся, похудевшая, грациозная по-прежнему, Антонина Петровна стояла перед ним, склонив голову и протянув вперёд обе сложенные одна в одну узкие ладони. — Благословите, батюшка! — повторила она радостно. И теперь уже не отводила влево и в сторону зеленоватые глаза. Смотрела прямо, светло, как будто кто-то в её зрачках зажёг две искорки, два огонька, долго тлевших и вдруг вспыхнувших от внезапного порыва ветра.

— Как Ваш сын? — привычно спросил оробевший от счастья церковнослужитель. — Как Вы?

— Нет моего Саши! Сгорел!

— Вино? Наркотики?

— Нет! — Антонина Петровна распрямилась ещё более, помолчала, вдохнула обеими ноздрями каштановый воздух и выдохнула:

— Человека спасал. Гулял в «самоволке» по городу, услышал крики о помощи. Старушка просила спасти, горела её квартира. Второй этаж. Саша по водосточной трубе взобрался. Он же спортивный у меня, ловкий! Проник в квартиру, бабульку на плечо и тем же путём спустился. Она махонькая, худенькая. Только всё твердила, что там Кеша, Кеша остался. Сашенька подумал, что мальчик. Бросился опять в полымя. Искал, да не нашёл. Не сказала старая, что Кеша — это попугай.

Батюшка степенно положил ладонь на склоненную голову бедной матери. Привычная тревога в её глубоком взгляде сменилась спокойной уверенностью и какой-то умиротворенностью. Так смотрит мастер на свою работу и остаётся доволен ею. Ему, строителю, уже не важно, кто и как будет оценивать его работу. Отец Алексий вспомнил пушкинское: «...Ты им доволен ли, взыскательный художник? Доволен? Так пускай толпа тебя бранит и плюет на алтарь, где твой огонь горит и в детской дерзости колеблет твой треножник...».

Говорили недолго. Впервые священнослужитель заметил в себе ехидную радость от чьей-то смерти. Впервые он понял, что никогда, никогда эта зрелая богиня не полюбит его той святой любовью, как любила сына. Впервые он почувствовал, как всепроникающая пыль плотным слоем ложится не только на обувь, но и в душу. — «Нельзя судить человека, пока мы не узнаем его заветного часа», — продолжил он внутренний монолог.