Глава из романа "Евангелие Маленького принца"

Я забыл про свой заказ. Да и какой это, с позволения сказать, был заказ, если соглашения даже на словах мы не заключили и задатка я не отдал? Вместо этого опозорился как подросток, как и подростком не позорился... Можете представить себе моё удивление, когда через четыре дня на экране моего телефона высветился смутно памятный номер.

«Олег Валерьевич? Я всё сделала!»

На мой вопрос о том, когда я смогу приехать и забрать работу, мастерица пояснила, что ей и самой будет несложно занести фигурку: она, дескать, бывает в городе, делает покупки, развозит заказы. Мы договорились, что она зайдёт ко мне домой около пяти вечера следующего дня. Я назвал адрес своей городской квартиры, одновременно подумав: «Вот ведь бесстрашная! И не боится заходить к чужим людям. Будто в какой-то другой России живёт. Всё-таки есть в ней что-то от блаженной!» («А с моей стороны не бестактно ли — приглашать к себе ещё молодую женщину?» — пришла другая мысль. Но как пришла, так и ушла: моя новая знакомая явно была не из сложных от чрезмерного ума людей, рядом с которыми вы и чихнуть боитесь.)

В пять вечера в прихожей раздался звонок. Дарья, пройдя в квартиру всего лишь несколько шагов, вынула из своей большой наплечной сумки и с лукаво-хитрым выражением поднесла мне на двух ладонях новую Кару.

Да, это была она, конечно! Похожая и на игрушку дочери, и на «шерстяную сестру» моего детства разом. Что-то детское, невинное, игрушечное в выражении мордочки — и одновременно высокое жизнеподобие, не фотографическое, а какое-то иное, харáктерное, сущностное.

—  Можжевельник — лаконично пояснила мастерица. — Лаком покрыла.

Я спохватился и пригласил гостью выпить чаю.

За чаем мы рассчитались, причём я по собственному почину к названной сумме добавил ещё одну купюру.

— Это лишнее, — со спокойным достоинством сказала Дарья, — но я чиниться не буду, возьму. Спасибо!

— У вас, наверное, не каждый день заказы? — не мог я не спросить.

— Не каждый, — подтвердила она. — Вперёд не предскажешь.

— Неужели вам хватает на жизнь? — как-то вырвалось у меня. — Простите: не моё, конечно, дело...

Собеседница улыбнулась. Пояснила:

— Вы и представить не можете, на какой малости я могу выживать в месяц!

— На какой? — полюбопытствовал я.

— Да хоть на какой! — доверчиво ответила она. — Вот сколько вы мне сегодня заплатили — этого мне хватит на месяц, если на самое необходимое.

Я только покачал головой, дивясь этому подвигу самоограничения.

Настала та минута, когда все приятности сказаны, пора бы и честь знать. А я вместо приличных моменту слов — вот, снова какая-то дикая муха меня укусила! — вдруг произнёс:

— Дарья Аркадьевна, мы сейчас попрощаемся и, наверное, уже никогда не увидим друг друга, я вас больше не потревожу. В связи с этим могу ли я вам задать один вопрос, на который вы, скорее всего, мне и не ответите, но я хоть буду спокоен про то, что всё же его задал?

Дождавшись её молчаливого кивка, я откашлялся и произнёс будто не своим голосом:

— Если бы Кару не усыпили, может быть, и дочь сейчас была бы жива?

Дарья не удивилась моему вопросу. Она сидела несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то внутреннему, склонив ухо к не слышному мне голосу. Потом попросила как о чём-то само собой разумеющемся:

— Вы бы рассказали всё с самого начала, подробно? Про дочь, про жену — всё?

И я начал рассказывать.

Мне казалось, что мой рассказ растянется на пару часов, но шло легче, проще, чем обычно. Молчание моей собеседницы было приглашающим, не равнодушным, но и не назойливо-цепким, а вот именно таким, чтобы моя речь свободно текла, ни больше, ни меньше. Я вставал, прохаживался по кухне, открывал форточку, закрывал форточку, варил себе кофе в турке, спохватываясь, предлагал ей — а она всё это время сидела, наверное, в одной и той же позе, не перебив меня ни разу, не выронив ни словечка. Правда, в момент моего повествования о визите к «космоэнергету высоких посвящений» она рассмеялась звонко, как шестнадцатилетняя девочка — я и сам рассмеялся! Но в целом, конечно, было мало весёлого в моей истории.

— Не думаю, что одна из-за другой умерла, — начала Дарья медленно, осторожно, когда я наконец выдохся. — Едва ли здесь есть... прямая связь. А всё же виноваты вы перед собаченькой вашей.

— Чем? — поспешно спросил я. — За то, что усыпили?

— Нет, не за это, это не вы решали, но вы же знали заранее, что её усыпят? И перед этим не простились. А ей обидно было!

Я тяжело вздохнул.

— Ну-ну, — примиряюще сказала Дарья. — Не раскатывайтесь шариками по полу, как ртутный градусник, а то не соберёшь. Вы ведь... не всё мне рассказали!

— Не всё? — удивился я. — Что же я забыл?

— Не знаю, — лаконично пояснила собеседница. — Чего-то важного не хватает.

— А вы не знаете, чего именно?

— Мне-то откуда знать, Олег Валерьевич? Я мыслей не читаю. А и читала бы... Разве можно говорить вслух о чём угодно, пока человек сам этого не скажет вслух?

— Значит... значит, я однажды вспомню и однажды вам расскажу, — нашёлся я. — Не прогоните?

— Нет, не прогоню, — ответили мне даже с некоторой торжественностью. — Мне однажды не отказали, поэтому и я не отказываю.

(«Удивительно, — подумал я, — как она на все шуточные вопросы отвечает совершенно серьёзно, словно даёт понять, что в жизни на пустяки слишком мало времени».)

— Вот ведь забавно, — заметил я вслух, — что сейчас вы говорите «не прогоню», а несколько дней назад...

— ...Чуть не прогнала? — поняла она с полуслова. — Я и тогда не прогоняла! Просто так полагается...

— Кем полагается?

— Ну, во-первых, нужно так, сама чувствую. Во-вторых, в Евангелии написано.

— Не припомню такого в Евангелиях! — честно  признался я.

— Это не из тех Евангелий! — пояснила Дарья чуть виновато. Это из Евангелия Маленького принца.

Я сидел секунд десять, заворожённый этим своеобычным названием. Произнёс осторожно, боясь насмешкой спугнуть замерцавший смысл.

— Что же, Маленький принц написал своё Евангелие?

— Н-нет, — видно было, что моя собеседница не уверена в том, стоит ли со мной делиться всеми подробностями. — Или да, как хотите, только мы о разных людях говорим... Вообще, по стилю не совсем это Евангелие. Больше напоминает «Заратустру»...

— О господи, «Заратустру»? — поразился я. — Ницшеанского «Заратустру»? — Дарья смущённо кивнула. — А прочитать можно...  этот ваш удивительный текст?

— Он не мой. Когда-нибудь, — ответили мне почти неохотно. — Я бы не обещала...

— Хорошо, не обещайте, но буду надеяться. Вам ведь само ваше имя велит делать дары и подарки, — попробовал я шутливо подольститься.

— Видите ли, — отозвалась Дарья без всякого юмора, снова показывая, что не хочет понимать никаких шуток, сказанных из праздности, ради пустой игры слов, — это не совсем моё имя.

— А чьё же? — не понял я.

— Я не так выразилась: «Дарья» — моё повседневное имя, а по паспорту — другое.

— И какое?

— Дорофея.

— Час от часу не легче... — пробормотал я. Дарья издала короткий смешок. — То-то мне сестра Елизавета говорила... Ведь Дорофея, Dorothea — то же самое, что Теодора, только слоги переставлены?

— Ну да, — спокойно подтвердила она. — «Дорофея» и «Федора» — одно по сути имя. Что вы как внимательно на меня смотрите?

— Да вот пытаюсь понять, похожи ли вы на Достоевского или нет, ведь он, как ни крути, ваш тёзка.

— Бог с вами, Олег Валерьевич! — моя собеседница весело рассмеялась. — Ничем я на него не похожа, хоть он мне и тёзка! И, если разрешите признаться, даже не особенно его люблю.

— Почему?

— Потому что он берёт какую-то маленькую ранку, или даже большую рану, и расчёсывает её, расчёсывает... Это, наверное, чтобы показать, как нельзя, как нехорошо — но устаёшь. Хотя кто я такая, чтобы его судить? Многое он предсказал, многих спас, оттого спасибо ему, земной ему поклон. Куда мне до него, что за сравнение? Смешно даже. Ещё бы с Теодорихом сравнили...

— С каким Теодорихом? — не сразу сообразил я.

— Ну как же! — пояснила мастерица. — С тем, вокруг которого розы, чтобы он «о буре жизни не мечтал». И я не мечтаю. Нет в бурях ничего хорошего.

Автор этой книги слегка помотал головой, ошеломлённый лёгкостью, с которой она процитировала Блока. Признался:

— Вы — словно горная порода: снаружи невзрачная — простите, если обидно звучит! — а если копнуть — чистое золото. Вы сама — как ваше двуслойное имя. Я не устаю восхищаться вами!

Дарья Аркадьевна негромко хмыкнула, что могло значить и сомнение, и смех, и всё разом.

— Вот и ещё один барашек, — вдруг сказалось у неё.

— Я барашек? — поразился я.

— Вы, вы, кто же...

— И много у вас других?

— Да есть парочка...

— Ладно, потом расскажете. Не знаю, обижаться или гордиться таким обозначением...

—  Гордиться здесь особо нечем, а обижаться — тоже не обижайтесь... Хорошо, Олег Валерьевич! — она светло улыбнулась мне, протянула руку для прощания. — Вы ко мне можете приезжать в любое время, только предупреждайте заранее. Если буду занята — посидите поскучаете, но я, когда работаю руками, могу и слушать, и говорить, а для важного и отложу своё рукоделие. Вспомните, вспомните, что с вами случилось в юности! Авось, тогда и сложится мозаика. А то и просто так приходите.

Глупая мысль выскочила у меня, когда я пожимал её руку, и я озвучил эту мысль:

— Спасибо! Надеюсь, вы про меня не подумали дурного: того, что... — здесь я замялся, понимая, что лучше было и не начинать.

— ...Того, что вы сражены моей неземной красотой и записались в ухажёры? — легко закончила она за меня, еле удерживаясь от смеха. — Не волнуйтесь, и в голову не пришло! Вы мне уж говорили намедни, что ваша бывшая жена красивее, а у меня лицо совсем крестьянское.

— Я правда это говорил? — испугался я. — Вслух?

— А что, не вслух? Извините. У меня ещё несколько клиентов ждут моих поделок сегодня, поэтому простите, побегу!

И она была такова.

Я же после её ухода некоторое время бродил по квартире, силясь как-то уложить, оформить вихрь мыслей, чувств, впечатлений. Добрёл до ванной комнаты, заглянул в зеркало. Приставил к голове изогнутые рога, изобразив их руками.

— Ты действительно баран, Олег, — сказал я сам себе вслух. — Настоящий баран, который ничего не понимает в жизни. Но ты, в отличие от многих других, хотя бы в зеркало поглядел и понял про свою баранью сущность. Шерсть твоя уже седеет, да и вообще пользы на ферме от тебя немного, но — ты поживи ещё, ладно?

«А что, если Кара меня — в детстве, как минимум — воспринимала именно бараном, которого нужно пасти?» — пришла в голову слегка обидная для самолюбия мысль. Я вернулся в кухню, взял в руки статуэтку и внимательно рассмотрел её. 

Кара глядела на меня с весёлым прищуром. Точь-в-точь как Дарья Аркадьевна, когда она только-только переступила порог моей квартиры.