Вас тоже бесит?
И спросит Бог: «Никем не ставший,
зачем ты жил?»
Игорь Губерман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЛЕНИНСК
«Содом». Суббота.
Прямо и направо.
Через узенький – двоим не разойтись – коридор. Через крохотный, с балкон в хрущёвке, офис. Сортирная плитка стен. Мучнистая бумага принтера. На запылённом экране ноутбука кто-то нарисовал член.
Через кухню. Здесь, как всегда, – пышет, шкворчит, булькает. Из антикварной – алло, девяностые? – магнитолы сквозь шип и треск пробивается тонюсенькое: «На заре-е-е…» Здесь всегда играет что-то такое. Девяностое.
Орут. Матерятся. Красивая официантка с длинной шеей – Даша вроде? – роняет на стол поднос. Возмущённо гремят приборы.
– Сучка! – Даша плюёт в миску, где плещутся остатки супа. – Шмара драная! Харчо ей, блин, видите ли, неострый! Тебе, может, в тарелку нассать, овца?! Будет поострее!
Чем учтивее официантка в зале, тем похабнее ругается на кухне. Аксиома. Надо бы запомнить. Сгодится для какого-нибудь монолога.
Повар Витя квадратным, с тупыми зубьями молоточком отбивает мясо. Пом! Пом! Пом! Один за другим – оглашает вердикты. Пом! Пом! Пом! Заметил меня. Машет:
– Разаби их!
Витя – кореец. Из-за акцента получается то ли «Разведи!», то ли «Разбуди!».
Складываю большой и указательный пальцы – окай.
Из кухни – в предбанник. Путь к сердцу зрителя лежит через сцену. Путь на саму сцену в «Содоме» тернист и труден. Слепленные в противотанкового ежа, свалены стулья: без сидений и спинок, с погнутыми ножками и совсем без ножек. На полу гадюками свернулись бесхозные провода.
Выглядываю из-за траченной молью, в грязных катышках портьеры. По сцене порхает Вася. Каре с чёлкой. Песочного цвета худи. Белые кроссовки в красную полоску.
– Когда я привожу домой парня, прошу его задернуть шторы и погасить свет. Думаете, потому что я толстая? Нет… – Вася вешает паузу. – Просто тяжело объяснить, откуда у тебя на спине татуировка с куполами.
Второй месяц Вася у меня на разогреве. Полное имя – Василина: родители хотели сына. Амплуа – пышечка с неустроенной личной жизнью. («В моём возрасте непонятно, что труднее: найти мужчину или платье, в которое влезаешь?»)
У Васи скучная – бухгалтер? делопроизводитель? – офисная работка. Двое мелких. Фригидный, как она его называет, муж. («Почему фригидный? Минимум два раза у вас было».) Старшему сыну шесть, и он мочится в постель. У младшего – подозрение на ЗПР. Артур платит Васе что-то символическое. Если вообще – что-то платит… Сюда, говорит Вася, она сбегает от мокрых простыней и больничных листов.
Васю провожают жидкими, как местное пивко, овациями.
Приветственно протягиваю кулак:
– Здорово, братюнь! Отлично выступила!
Она касается моей руки пухлым кулачком. Устало кивает: пасиб.
Точно эстафетную палочку, принимаю у Васи микрофон. Гляжу на часы. Обратный отсчёт пошёл: сто двадцать… девятнадцать… восемнадцать… Выходить сразу – нельзя. Пусть чуть-чуть подождут. Потомятся.
Закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. В груди – привычный холодок. Кто говорит, что выступать нестрашно, – не верьте. Страшно. Всем. Всегда. И ребёнку, что, стоя на табуретке, читает стихотворение про маму. И патлатому вокалисту, что исполняет для ревущего стадиона платиновый хит. Всем. Всегда.
Гримёрки в «Содоме» нет. Иногда в крошечном офисе – там, где сортирная плитка, где мучнистая бумага, – я ору. А-а-а-а! А-а-а-а! А-а-а-а! Иногда – пою. На заре-е-е… голоса-а-а… зову-у-у-т… меня-я-я… Иногда – отжимаюсь. Раз – два. Раз – два. Раз – два.
И только тогда – охрипший, вспотевший – понимаю: готов.
…три… …два… …один… Время!
Откидываю портьеру. Выхожу:
– Здорово, народ!
Хлопают сухо и нескладно, словно кто-то лопает пузырьки упаковочной плёнки.
Если Васины аплодисменты – жалкая милостыня, эти – подоходный налог. Но я хочу большего. Хочу собрать всю дань.
– Дайте шуму! Суббота! Гуляем!
Рукоплескания становятся сочнее, наваристее, хотя некоторые гости, замечаю, с иронией качают головами.
– Чего хмурые? – обращаюсь к паре за ближайшим столиком. Он обгладывает куриное крылышко. Она потягивает портер из длинного бокала. – Пиво невкусное? В «Содоме» – и невкусное? Не верю! Кстати, о хмурых. Знакомый в школьном сочинении выдал: «Я был счастливый, потому что нахмуренный». Ну ему сам бог велел. Его даже звали – Гера…
Хихикают. Разгоняемся.
– Я родом из Сектора Газа. Есть такие, кто тоже там вырос? Поднимите руки. Ты, шестипалый, мог не поднимать. Кстати, тонированный таз у входа, часом, не твой? Так и думал. Слышь, отгони по-братски, а? Нет, не загораживает. Просто труп из багажника больно палевно торчит. Видали как припустил?! Эй, брат! Стой! Да пошутил я! Пошутил! Не торчит уже – я багажник захлопнул… Так, ладно. А есть те, кто не знают, что за Сектор Газа? Серьёзно? Не местные, что ли? Из Иваново? Простите, ребзя, Иваново не зашло. Невесту не нашёл. Только герпес. Ну и как вам Ленинск? Скажите, супер? О, это фиолетовое небо! О, этот чёрный снег! Знаете, что сказал классик, проезжая через Ленинск? «И дым Отечества нам сладок и приятен!» Короче, ликбез специально для гостей из солнечного Иванова. Сектор Газа – это район, где, когда закуриваешь, лёгкие говорят тебе: «Спасибо!» А кому нужно сказать спасибо за спасибо? Давайте хором! Спа! Си! Бо! Те! Бе! Ле! Нин! Ский! Ме! Тал! Лур! Ги! Чес! Кий! За! Вод!
– От Москвы до Монреаля лучше нету Ленинскстали! – принимается скандировать лысый боров в джинсовой жилетке.
– На заводе трудитесь? – подхожу к нему.
– Начальник цеха! Двадцать лет – через одну проходную!
– А знаете, что у вас общего с вашим заводом?
– Н-ну? – настораживается джинсовый.
– В вас тоже побывала куча мужиков.
Заводчанин багровеет. Воинственно хватает кружку.
Невольно съёживаюсь. А ну как – ударит?!
Судорожно нашариваю взглядом Антошу, местного вышибалу. Тот, как всегда, скучает у барной стойки. Вид имеет самый миролюбивый. Глазки налакавшегося валерьянки кота. Сытая ухмылка. Внушительное пузцо. Не поверишь, что этот котяра может три раза подтянуть тучное тело к перекладине. Одной рукой.
На мой встревоженный взгляд Антоша отвечает своим, карлсоновским: спокойствие! только спокойствие!
Соседние столики, точно жёваной бумагой, оплёвывают борова насмешками. Он извивается, багровеет ещё гуще – и, подобострастно хихикая, меленько грозит пальцем. Того и гляди, падёт на колени и примется отбивать земные поклоны. Прости, народ православный! Прости мя грешного! Не по своей воле! Служба всё! Она окаянная!
Выдыхаю. Кажется, пронесло…
…В меня швыряли тарелки и пивные кружки. Кидались с кулаками на сцену. Тут уже вмешивался Антоша. В такие вечера я от греха выскальзывал из «Содома» через служебный. Вызывал такси и нырял на заднее. Помогало не всегда. Трижды меня подстерегали у подъезда. Один раз – отбился. Ещё в двух случаях повезло меньше…
Однако продолжим:
– Во всем мире пить разрешают с восемнадцати. В Секторе Газа в восемнадцать пить завязывают. Какие варианты отдохнуть есть в Секторе Газа? Побухать в падике. Побухать за гаражами. Завалиться к кому-нибудь на хату – и побухать. Не бухать – и выхватить и от тех, кто бухает. И тут – он! Клуб! Как в американском кино: ночной и с тёлками! Народ с ума посходил. Раньше из клубов был только – юных техников. А из тёлок – только чёрно-пёстрые голштинки. Ещё и название такое – «Ртуть». Объясню, чтоб вы понимали, как в Секторе Газа у людей с фантазией. У меня на районе – бар. Называется – «Закусон и выпивон». У половины собак во дворе кличка – Собака. Проще надо быть, проще… Как корабль назовёшь… Не судьба. Назвали бы «Ртуть» – «Бабы и бухло», – было бы счастье. А так… Я долго думал: «Почему “Ртуть”?» В химии не силён. Не химик – ботаник: травку люблю. А тут узнал, что ртуть не вступает в реакцию с кислотами. Видимо, это был сигнал товарищам полицейским. Как в том «Ералаше»: «Здесь рыбы нет!» Кислоты в «Ртути» и правда не водилось. Зато среди зала кадку с пальмой поставили. Чтобы гости отдыхали под кокосом. То ли дело «Содом»? Целый соляной столп! Ну мы тоже хороши. Сидим тут, содомиты, и чужие названия критикуем. Кстати, знаете последний анекдот про «Содом»? «Был вчера в “Содоме”. – И как? – Огонь!»
Реагируют вяло. Не поняли? Надо что-нибудь попроще. Позабористей.
Бросаю вдогонку:
– Слышал, в «Содом» пускают только через задний. И только мужчин с бородой. Говорю же, клуб назвали «Ртутью», чтобы полицейских отвлечь. Не помогло. Начальник полиции даже предлагал перенести отдел в то же здание, где была «Ртуть». Так сказать, под одну крышу. В зале есть незамужние девушки? Милые, разочарую – я занят. Но мой вам совет: выходите за полицейских. Они примут вас с любым весом. Когда в Секторе Газа открылась «Ртуть», закрылись три притона и два борделя. Не выдержали конкуренции. Опустели секции бокса и пулевой стрельбы. Зачем жалкие подобия, когда рядом – неповторимый оригинал? Один знакомый половину заработанных денег спускал в «Ртути». Вторую тратил на венерологов и зубных врачей. И вот я. Двадцать лет. Только вернулся из армии. Ни опыта, ни образования. Жена. Ребёнок. Увидел объявление: «Требуются официанты. Выплаты и чаевые каждый день!» Странно, конечно, сулить чаевые в месте, где никто не пьёт чай… Честно говоря, даже не задумался, почему платят за каждый день. Оказалось, потому что официанты в «Ртути» – как солдаты на передовой: живут ровно день. Потом или убегают в слезах, или уезжают в травматологию. Короче, устроился. Официанты в «Ртути» должны были носить фартуки. Длинные. В пол. На спине – сложная система завязок. Первый узелок – между лопаток. Второй – посередине. Третий – на поясе. Главная проблема – как в таком фартуке справлять нужду? Тут я понял, что делает мужика мужиком. Не член. Не физическая сила. А вот эта вот великая возможность – писать стоя. И как прикажете делать дела? Два варианта: либо сидя, либо фартук снимать. Но снимать неудобно. Если снимешь, сам обратно завязать уже не сможешь. В общем, приходилось сидеть. И вот сижу я на унитазе. Дверцы у кабинки нет. У писсуаров стоят мужички. Врывается здоровенный амбал. Кажется, под чем-то. Орёт: «Кто из вас, суки, Ленку трахал?!» И начинает направо и налево всех раскидывать. Как кегли. Бам! Кладёт мужика у первого писсуара. Бам! Мужика у второго. Бам! Мужика у третьего. И тут понимаю, что следующий на очереди. Амбал смотрит на меня. Сказать, что перед глазами жизнь пронеслась, – ничего не сказать. Я на унитазе. В фартуке. Передо мной громила, который только что вынес троих. Тяжело дышит: «Уф! Уф! Уф!» Отдышался и спрашивает: «Ссышь?» Даже непонятно, в чём вопрос. Что делаю или как себя чувствую? В обоих случаях ответ – положительный. «С-с-су…», – говорю. «А чё сидя? Ты чё – из этих?» «И-и-из эт-тих…» «Значит, не ты Ленку трахал… Живи пока». Уходит. Залетают вышибалы. Видят меня – и три бездыханных тела. Один недоверчиво спрашивает: «Это ты их?» Развожу руками: «Они не оставили на чай…» Так вот, дорогие друзья! Оставляйте персоналу на чай! Оставляйте персоналу на чай!
Этими словами я завершаю каждое выступление. Делаю лёгкий полупоклон.
И мне аплодируют, аплодируют, аплодируют.
Где-то. Когда-то.
Ленинск – город унизительно заурядный. Ну чего вы там не видели?
Магазина «Тысяча мелочей», что по старой памяти зовут универсамом? Фонтана? Давно пересохшего: к облицованному бирюзовой плиткой дну пристала сиротливая, грязно-ржавая по гурту монетка. Ресторана, встречающего гостей замечательно лаконичной вывеской «Север»? Бордовые гардины. Потёртое сукно бильярдных столов. Селёдка с луком и водка.
Ленинск – город, точно сабельным ударом рассечённый надвое мелкой – по шею в самом глубоком месте – речкой. В отличие от Москвы, что громадной улиткой свернулась на семи холмах, или параллельно-перпендикулярного Петербурга Ленинск походит, скорее, на сазана, которого кухарка ножом подцепила в мягкое подбрюшье и располовинила вдоль хребта.
Рассказывают, был он когда-то не Ленинск, а носил крылато-возвышенное, выбранное по святцам имя. Нарышкин? Барышев? И жили в нём какие-то другие люди. Каких больше не делают. Трепали за вихры крепостных Ивашек и Матрён. Плясали полонезы и мазурки. Говели и христосовались. И говорили, говорили, говорили… От рассвета до сумерек. О чём же?
Говорили, что Костинька Овчаров, этот уездный Lovelace, наконец женился – на Катиш Завацкой, которая, вы помните, mon coeur, была прелестным ребёнком и уже в детстве обещала вырасти невиданной красавицей, взял за нею триста душ приданого и увёз к себе в Хорошёвку.
Что князь Григорий Алексеевич пустил имение с молотка и, подобно Чайлд-Гарольду, отправился в Грецию – помогать Ипсиланти в борьбе против Оттоманской Порты.
Что Сашенька Полторацкая в тягости и, по всем приметам, на Ермолаев день разрешится мальчиком.
Что cousin Софи Кагарлицкой Мишель, бретёр и повеса, воевал на Кавказе под началом генерала Галафеева и сделался совершеннейший черкес: носит бешмет и папаху, выучился пить кахетинское и, сказывают, едва не обручился с горянкою.
Что у Ртищевых подают отменные пироги с визигой и брусничную настойку.
Что не находите ли вы, любезная Лизавета Андреевна, будто задняя рессора брички чуть поскрипывает? Коли так, накажите Агафьюшке кликнуть из деревни Архипа, кузнеца, – пущай починит, а ежели надобно – и новую справит.
Что в Мусатово утонула дворовая девка.
Что государь даровал мужику волю, а мужик, батюшка Пётр Степанович, есть существо тёмное и глупое, истинно говорю, глупое и мало отличен от твари бессловесной. Sermo datur cunctis, завещали латиняне, но animi sapientia paucis!
Что коллежский асессор Шаров сватался к младшей дочери князя Саженцева, получил отказ и с той поры пьёт горькую.
Что граф Чигир вышел из гвардии в чине ротмистра, уехал в Североамериканские Штаты и живёт полнейшим Рокамболем.
Что гимназистов Захарова и Свиридова видели в доме терпимости. Quel scandale!
Что православное воинство должно защитить братьев-христиан Сербии и Черногории, но Константинополю благоволит Дизраэли. Ох, не случилось бы повторения Крымской оказии!
Что c тётушкой Натальей Кирилловной апоплексический удар, плоха она, совсем плоха, намедни причастилась и, того и гляди, отдаст Богу душу.
Что в Бакурково страшный недород, коровы приносят чёрное молоко, и старухи судачат: грядёт конец времён, конец времён, конец времён…
Что бомбисты из «Народной воли» покушались на Его Величество. Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят!
Что Митенька Райц (Митенька! тот самый Митенька! наш прелестный шалопай!) впал в толстовство, разорвал помолвку с Долли Ятвицкой (lapauvreenfant!) и вернулся из Петербурга в родное Капутино: пашет землю наравне с мужиками и учит крестьянских детей.
Что надобно трудиться, трудиться и трудиться, ибо труд, один лишь труд – единственная цель и благо в жизни.
Что в синематографе крутят новую фильму по повести Александра Сергеевича Пушкина с Иваном Ильичом Мозжухиным в роли Чардынина.
И говорили они, говорили, говорили…
А потом наступили большевики. В скрипучих кожанках и хромовых сапогах. С ромбами в петлицах и маузерами в кобурах. На изрыгающих железный пар бронепоездах. Раскулачили. Расстреляли. Уплотнили и переименовали. И города того – Нарышкина? Барышева? – не стало. Погрузился на дно, точно сказочный Китеж? Вознёсся в Эмпирей? А на месте его, будто мышь среди нечистого белья, закопошился вечно хворый, харкающий то желчью, то кровью Ленинск. Как если бы урождённый Ардалион променял ангела-хранителя на бесцветного Сергея.
На нижнем берегу речки, где раньше ворочалось сонное, с мухами и огородами сельцо, большевики со всей мощью красной машинерии развернули стройку. И закипело! Забурлило! Рокот и рёв. Грохот и гам. Свист и смех. Первые котлованы. Первые ростки арматурного бамбука. Первые трубы. Трубы. Трубы. Трубы. Атланты, подпирающие небесный свод? Клыки, что кусают бедро богини Нут? Не только вертикальные, нет. Они оплетали заводские корпуса. Тянулись вдоль дорог. Вдоль бесконечных бетонных заборов. Будто древний морской гад когда-то выбрался на сушу и сбросил серую, с серебристым отливом чешую.
И вот уже от сельца не сохранилось и следа. И поднялся Завод. И затмил чахлое северное солнце. И покрыл окрестности, как племенной бык покрывает тёлку. Осеменил общежитиями, столовыми, ПТУ. Каждое утро Завод поглощал людей, переваривал их в огненном своём чреве и давал металл. Пятилетку – в четыре года! И после смены люди: сгорбленные, кривоватые, сухоногие, сухорукие – разбредались по своим панелькам, похожим на хлебные буханки. Жить стало лучше! И набивались в свои квартирки, тесные, как пчелиные соты. Жить стало веселее! И так, из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год избывали свой, скудный на радости, век. И наблюдали, наблюдали, наблюдали. Чёрный снег – зимой. Фиолетовое небо – летом.
И место это нарекли Сектором Газа задолго до того, как Юра Хой исповедался, что ему тридцать лет, что пора домой и что непрост, ох, как непрост путь через туман. И знаменитый режиссёр, отец всенародного брата, приехал сюда снимать самый мрачный, самый свинцовый свой фильм: о женихе с того света да о России – девке, которую все неволят и насилуют.
Однажды здесь родился – я.
«Содом». Воскресенье.
Городом в Ленинске зовут только ту часть, где нет Завода. Завода нет, зато есть кафе, кинотеатры, клубы. В Секторе Газа деньги зарабатывают. В Городе – тратят.
Названия районов Города напоминают о временах, когда не было не то что Ленинска, но и его предшественника (Барышева? Нарышкина?), а были лишь наползавшие одна на другую деревеньки: Будилово, Скудельное, Родники – скроенные воедино велением местного князька, обнесённые крепостной стеной и окопанные рвом.
Самое странное название – у района, что вальяжно, с барственной наглецой, растянулся вдоль речного берега: Заячий Горб. Горб? Ещё и Заячий? Почему? Откуда? Большинство людей и обычного-то зайца в глаза не видели, а тут – с горбом…
Заячий Горб – подобающая декорация для съёмок есенинской Рязани или чеховского Таганрога. Пройдёшь торговыми рядами позапрошлого века: на свекольно-буром кирпиче сохранились гербы артелей да фамилии мастеров с увесистыми ерами. Обогнёшь костёл. В его здании теперь – вот ведь ирония! – еврейское бистро. Свернёшь на улочку, чья история – как иллюстрация к веку прошлому: до революции была Дворянской, после – Пролетарской, а ныне носит имя Амьенской – в честь города-побратима из солнечной Франции.
По обеим сторонам дороги – чинные купеческие дома: из бруса цвета сырого песка, с резными наличниками и узорчатыми палисадами. Так и подмывает постучать в окно, а когда отворят, попросить напиться чаю с липовым мёдом, да чтоб непременно из самовару, круглого и блестящего, точно кираса конного воина.
До конца улицы высажена тополиная аллея. В июне Амьенскую заметает пухом. И когда на горизонте дотлевает уголёк заката, окрашивая кроны деревьев в пурпур и охру, кажется, это сполохи неведомого пожара. А пух… Может быть, это пепел, донесённый с пожарища ветром?
А вот и он. Приземистый домик, в стенах которого уживаются агентство недвижимости, языковая студия и сервисный центр, а на цокольном этаже – где же ещё? – находится «Содом».
Спускаешься вниз. На стенах – фотографии с мероприятий. Маленькие. Прямоугольные. В одинаковых деревянных рамках. Фестиваль крафтового пива. Турнир по дартсу. Свободный микрофон. Есть и я. В бейсболке и клетчатой рубашке. Моё первое выступление в «Содоме». Естественно, про женщин. («Во время секса я держал её за волосы. Больше держаться там было не за что».) Именно после того вечера Артур предложил мне работу… В зале пахнет густо и вкусно. Кальяном. Свиными рёбрышками. Кофе и ликёром. На многочисленных телевизорах мельтешит футбол. Из динамиков надрывно исповедуется Бон Джови.
Вечером здесь опять начнётся насекомое копошение, пчелиный гуд. А пока – в «Содоме» пусто. За барной стойкой, подпирая кулаком щёку, скучает вчерашняя официантка Даша…
– Девушка, вас интересует секс с чертовски привлекательным мужчиной?
– Интересует, – подняла глаза. – Встретишь такого – звони.
– Фу! Зачем так сразу, Дашулькин? Как дела?
– Пока не родила…
– У тебя всё впереди. Да и сзади ты супер.
– Илья, не трать время. Уже уговорила: ты не в моём вкусе.
– Слишком умный?
– Членистоногий.
– В смысле?
– Куда член – туда и ноги. Перед каждой тёлкой хвост распускаешь.
– Хвост – не сопли. Не грех и распустить.
– Не передо мной. Ненавижу нарциссов.
– А каких любишь?
– Молодых, красивых и богатых.
– Класс! Осталось только разбогатеть. Босс у себя?
Официантка махнула в сторону вип-комнаты.
– Жди здесь, никуда не уходи. Вернусь с полными карманами дирхамов.
Я отодвинул зеркальную дверь-купе. Артур полулежал на кожаном диване. Завороженно уставился на экран огромной плазмы. В руках – геймпад игровой приставки.
– О! Какие люди… – обронил он.
Стена за спиной Артура была выложена глянцевой чёрной плиткой. В ней акварельными пятнами отражались бегающие по экрану плазмы фигурки: сливочно-белые и гранатово-синие. Изумрудный прямоугольник футбольного газона. Пёстрая рябь трибун.
Над сливочной фигуркой под номером 69 пульсировала красная стрелка.
– Вот мы с тобой, Илюх, шарим в юморе… – Артур наклонил геймпад, и 69-й изящно, будто на коньках объехал, обыграл своего гранатового соперника. – Как думаешь…
Сейчас, понимаю, будет шутка. Артур всегда начинает с шутки. Точно золотоискатель, намывает тонны юмористического сора, рассыпанного по социальным сетям. Выбирает одну. Чтобы в решительный момент метнуть в оппонента, как мечет на стол катала краплёного туза. Шутник, говоришь? Шутник? Как я тебя?! Что ответишь? Чем крыть будешь?
– Как думаешь, – повторил Артур, – кто опаснее: некрофилы или зоофилы?
«Штрафная» рюмка. Таможенная пошлина. Фейсконтроль.
– Если убитый идёшь с работы – некрофилы. А если пьяный, как свинья, – зоофилы.
Владелец «Содома» хекнул:
– Чего стоишь? Падай. В ногах правды нет.
– Но нет её и выше… – Я сел напротив Артура.
Иногда я забываю, что передо мной – успешный бизнесмен. Разве они так выглядят? Чёрная футболка. Чёрные джинсы. Загар оттенка корейской морковки. Могучая мускулатура. Если Артур выпятит грудь или округлит спину, футболка треснет по швам.
Выйдите на улицу. Покажите его фото прохожим. Спросите, чем занимается этот парень. Версий будет немало, но самых популярных – две. Охранник и фитнес-тренер.
Между тем футболка его куплена где-нибудь в Дубае. За «Содомом» припаркован джип, вместительный, как квартира-студия. А сам Артур – преуспевающий ресторатор.
На подарки судьбы Артур не рассчитывал. Сын шофёра и медсестры, он вылепил себя сам. Для этого пришлось рано повзрослеть. Взросление – это отказ от веры. Вера отбрасывается поэтапно, как ступени космической ракеты.
Когда Артуру было шесть, он – вместо желанного велосипеда – получил на Новый год пожарную машину. Так умерла вера в Деда Мороза.
Когда Артуру было девять, болезнь с нелепым названием «рак» – выпученные пуговки глаз, потешные усики – высосала отца, как пакетик сока, прежде чем утащить в своих клешнях под землю. Так умерла вера в Бога.
Когда Артуру было двенадцать, мама перевела его в новую школу на окраине Сектора Газа. В первый же день старшаки отобрали у мальчика мелочь и выбили зуб. Так Артур осознал, что верить можно лишь себе.
В семнадцать Артур полюбил деньги. Это была бесстыдная яростная любовь. Можно разлюбить вино. Разлюбить лето. Разлюбить море. Но деньги? Они – и вино, и лето, и море. Как их разлюбишь?
Деньги, однако, нужно где-то добывать. Тут Артур и обнаружил в себе весьма полезный талант – нравиться. В первую очередь женщинам. Достаточно приятно пахнуть и делать вид, что слушаешь. Нравиться мужчинам сложнее, да и необязательно: у них тоже есть женщины.
Артуру улыбались кондукторши и вахтёрши. Над его шутками смеялись вечно хмурые работницы ЖЭКа. Чтобы закрепить успех, он купил кожаную куртку и сделал модную стрижку. Начал ходить в солярий и спортзал. Поступил на бюджет юрфака – поспособствовала секретарь деканата. Вскоре женился – на сокурснице, дородной дочери городского прокурора.
Год спустя у Артура были китайский внедорожник и гриль-бар с сомнительной игрой слов в названии – «Джордж, буш?». Но он понимал: надо расти.
Развёлся – и женился снова. Следующей избранницей стала дочка заместителя мэра.
Ещё через год Артур ездил на немецком авто и владел целым рестораном. Склонность к игре слов сохранилась – ресторан назывался «Вертел». Горожане долго спорили о правильной постановке ударения. «Джордж, буш?» к тому времени превратился в «Содом». Может, Артур не знал, что означает это слово? Или ценил творчество Пазолини? Так или иначе, он тоскливо листал каталоги итальянских спорткаров. Увы, у мэра дочерей не было. Только два сына…
Фигурки на экране молотили друг друга по ногам. Защитник сливочных срубил в своей штрафной нападающего гранатовых. Тот готовился исполнить пенальти. Над вратарём повисла красная стрелка. Угадает – не угадает? Спасёт – не спасёт?
– За монетками? – спросил Артур, не отрываясь от игры.
– За ними.
Гранатовый пробил в левый от себя угол. Вратарь кинулся в правый. На экране зажглось 0:1. Ресторатор чертыхнулся и, клацнув круглой кнопкой, поставил матч на паузу.
– Гаяз! – крикнул он. – Гаяз! Бабки Илюхины принеси!
В проёме показался управляющий Гаяз. Пухлые щёки и суровая монобровь делали его похожим на монгольского хана:
– А где?
– В офисе. В нижнем ящике.
Щёки и монобровь исчезли. Владелец «Содома» повернулся ко мне:
– Зачем этот гемор, Илюх? Не проще по старинке – на карту?
– А не проще в баре эквайринг завести? «Содому» сто лет в обед, а народ всё налом или переводом платит.
Артур прищурился и шутливо погрозил пальцем:
– В корень зришь! Всегда знал – есть в тебе деловая жилка! Нахер этот стендап? Давай ко мне – управляющим! Вместо Гаяза.
– Заманчиво. А делать что?
– То же, что и он. Вискарь жрать и офицулек трахать.
– Сложно… Боюсь, не вывезу…
– Ты себя недооцениваешь, бро!
– Алкоголь – не моё. Пью каждый день, а никакого пристрастия.
– А бабы?
– Какие бабы? Живу, как монах…
– С мужиками, что ли? – ухмыльнулся ресторатор.
– В гордом одиночестве.
– Рукой, значит, справляешься? Ну и зря. Эх, Илюха, Илюха, не понимаешь ты, от чего отказываешься. – Хозяин бара кивнул на дверь. – Нравится Дашка? – Он доверительно понизил голос. – Рекомендую. Сосёт, как помпа!
Ну вот… А говорила: «У нас ничего общего!..» Тоже, оказывается, ртом работает…
Возник Гаяз с пачкой купюр. Я пересчитал. Ещё раз пересчитал. И ещё.
– Артур…
– А?
– Больше должно быть.
– Должно. Только ты мне что обещал? Биток. А уже второй месяц заполняемость – от силы две трети. Как потопал, так и полопал.
Он взял геймпад, и на экране плазмы замельтешили марионеточные футболисты:
– Суббота, сам знаешь, – день рыбный. Мне-то похер, что здесь будет. Хоть стриптиз… хоть шоу мыльных пузырей… Желающих сцену потоптать хватает. Вон в четверг. Сидят гости. Культурно бухают. Смотрят Лигу Европы. «Спартак» уже горит – ноль три. Настроение, ясен пень, ни в манду, ни в Красную армию. Тут залетает этот… городской сумасшедший. Барный проповедник. Имя ещё такое… татарское… Азат?.. Марат?.. Гаяз даже заснял.
Артур потыкал в экран айфона и протянул мне. В центре зала худой остроносый паренёк с детски-мстительным прищуром глухо и тонко вещал:
– Товарищи! Откройте глаза! Футбол – это игрушка капиталистов! Её швырнули вам, как подачку, чтобы отвлечь от главного! От борьбы за ваши права! Вы, пролетарии, – птицы с подрезанными крыльями! Пора расправить их во всю ширь! Во всю мощь! Явить миру ваш искренний и яростный пролетарский гнев! Помните, товарищи! Классовые перегородки – не постоянная величина! Они обязательно падут! Их перемелет колесо мировой революции! Всё заполнит свет новой жизни, над которой воссияют три главных слова…
На этом месте видео прерывалось.
– И?
Хозяин заведения пожал плечами:
– В больнице. Кружкой по голове дали. Матч мешал смотреть.
– Не бери его. Сперва он организует марксистский кружок. Седьмого ноября выведет персонал на митинг: «Зал – официантам! Кухню – су-шефам!» А кончится тем, что вас с Гаязом поставят к стенке. Как эксплуататоров и угнетателей.
Я сунул купюры в кошелёк.
– Короче, Илюх, – зевнул ресторатор, – придётся пересчитать тарифы наших с тобой отношений.
А может, прав Артур? Может, ну его, этот стендап? Тут и место тёплое, и работа «не бей лежачего». Виски опять же. Девочки…
…Старый пират сходит на сушу. Мучнистый песок. Всклокоченные пальмы. Скромное, но крепкое бунгало в их долгой тени. Пират снимает с предплечья зазубренный крюк. Садится в кресло и набивает трубку ядрёным табаком. Шлёпает по широкому крупу свою тугосисюю миссис и, хлебнув грога, часами, сутками, неделями глядит на зелёную полоску океана, а порой, слегка захмелев, начнёт рассказывать выводку галдящих отпрысков недозволенное: как брали на абордаж гружёные пряностями суда, как задирали подолы купеческим дочкам да как вешали на рее добрых моряков Его Величества… Чем не жизнь?
Жизнь. Нормальная такая жизнь. Просто – не моя…
– Йо-хо-хо, – прошептал я, – и бутылка рому…
Игрок сливочных под номером 69 просочился по флангу, сместился в центр и вогнал круглого в «девятку».
– Гол! – Артур бросил геймпад на стол и победно вскинул руки.
«Сектор Газа». Воскресенье.
Здесь всегда тускло, блекло. Даже июльским полднем солнце светит словно вполсилы, отдавая нелюдимые дворики во власть прохладной серости и студёной синевы.
Здесь, среди бесчисленных общаг, есть одна – самая длинная. Буквой не пэ, не эс, а почти о с узенькой расселиной проулка. Недаром прозвали её в народе «Китайской стеной». Точно кот, что гонится за своим хвостом, каждый год общага будто бы прирастает новым подъездом. И вот-вот догонит! Вот-вот вцепится! Вот-вот обернётся кирпичным Колизеем!
Магазинов разливного в квартале больше, чем детских площадок. И на скамеечке возле песочницы восседает местный колдырь. Иваныч? Петрович? Пожилой. Сухонький. В драном пальтишке с оторванным хлястиком на плече. То ли нашёл лампу джина? То ли поймал золотую рыбку? И загадал – нет, не кошелёк, где не кончаются деньги, а – четвертинку, на дне которой вечно булькает. Сидит он утром. С